Дон Хуан полностью

Я вышел, оставив ее с новым вопросом на устах. По правде сказать, я не вышел, а выбежал и, спускаясь по лестнице, чувствовал, что остатки мужества покидают меня, что я трус и слабак, рохля и недотепа, каким был всегда. Что ж, пусть будет так! Я долго бродил по парижским улицам, не замечая, где я и куда направляюсь. Было уже совсем поздно, когда я ощутил усталость, голод, а заодно и способность управлять собой. За эти часы мне припомнилась вся моя жизнь, и я попытался подвести некоторые итоги: она представилась мне не такой уж никчемной, какой казалась прежде; я пришел к выводу, что мои скромные достоинства вполне могли посягнуть на соперничество с достоинствами Дон Хуана.

Я съел в каком-то ресторанчике дешевый ужин и на такси добрался до своего временного пристанища. Медленно одолевая лестницу, я вдруг снова ощутил, как существо мое преображается. Но теперь я становился вовсе не задиристым петушком, каким был несколько часов назад, нет, на меня опять волной накатили чужие воспоминания, они теснились в моей памяти, как, вероятно, теснятся образы в голове умирающего человека. Они переполняли меня и властно требовали, чтобы я рассказал о них. Я бы никогда не подумал, что возьмусь за это, и тем не менее повиновался: в тишине романтической гостиной, где плавали ароматы минувшего, я сел за стол, за которым, наверно, и писал великий поэт – тот, кого я преданно любил и кто тоже жил во власти воспоминаний. Не знаю, сколько времени выполнял я роль медиума, чьей рукой водили потусторонние силы, не сумел бы я сказать, и когда именно закончил писать, когда лег спать. Утром, разбуженный Лизеттой, я кинулся к письменному столу и нашел на нем аккуратную стопку – в ней было несколько дюжин листов, исписанных моей рукой. Первые строки гласили: «У меня больше воспоминаний, чем было бы, проживи я тысячу лет» («J’ai plus de souvenirs que si j’avais mille ans»). Строку я позаимствовал у моего друга Бодлера, с которым слишком поздно познакомился: он уже успел написать прекрасное стихотворение о моем сошествии во ад и размышлял над драмой, которую написать не успел, – о моей смерти. Для моего друга Бодлера я был человеком меланхоличным и скучающим, правда, симпатичным…»

Таким вот было вступление, оно занимало еще несколько строк, а потом я вел речь о семействе Тенорио из Севильи.

1. «Так много помню я, как живший сотни лет!..»[21] Строку я позаимствовал у моего друга Бодлера, с которым слишком поздно познакомился: он уже успел написать прекрасное стихотворение о моем сошествии во ад и размышлял над драмой, которую написать не успел, – о моей смерти. Для моего друга Бодлера я был человеком меланхоличным и скучающим, правда, симпатичным. Сам же Шарль настолько нравился мне и ум его был столь остр, что я не рискнул открыть ему свое истинное лицо, хоть он и принадлежал к числу тех немногих, кто мог бы меня понять. Я не открылся ему только потому, что хотел, чтобы он и впредь верил, будто я умер именно так, как он себе это вообразил, и мое сошествие во ад происходило так, как он это описал: