Ты с ума сошла, Розалия. Поди и позови ко мне Эмилию.
Да.
Итак, она здесь была? Бедная! Отсюда-то простирала она ко мне свои вопли; здесь, в сих мрачных стенах, проливала она слезы горести, и одни отголоски сводов отвечали ей диким хохотом. Здесь, может быть, на этом самом чугунном помосте, простиралась она пред лицом Божиим, холодные плиты сии окропляла слезами и кровию, здесь, в этом самом месте, — и сие-то самое место будет гробом злополучной Элеоноры. Боже милосердый, она еще меня счастливее. Я плачу об ее участи, но об моей никто не прольет ни полуслезки. Здесь усну я сном вечным, и никто не узнает о несчастной моей участи. Видно, так угодно было Тебе, Господи, чтобы гордость и высокомерие всегда страдали от самих себя.
Вы здесь, сударыня, одни — и вечно в слезах.
Разве и в Мертвом замке можно быть веселу?
Почему ж не так? Слеза и улыбка должны быть в нашей власти.
Кто вам сказал это? Но, милостивый государь, прошу вас оставить меня.
Я нарочно прислан от маркиза, чтоб хотя немного развеселить вас.
Я привыкла к слезам. Скоро будет год, как я назвала его своим супругом.
Следовательно, тем непростительнее до сих пор не знать характера своего мужа.
О! прошу вас оставить меня.
Нет, сударыня. Я хочу дать вам добрый совет. Мне кажется, и малое облегчение в несчастии есть воспоминание о прошедшем благополучии[133]. Что пользы плакать? Что выгоды губить себя? Смотритесь чаще в зеркало, и вы увидите — увы! — вы увидите морщины на лице, которое некогда прельщало суровейших. Померк в глазах пламень, который пылал некогда с такою силою! Ах! было и прошло.
Синьор!
Вспомните о том времени, когда рой женихов увивался около вас, как бабочка около розы. Вы забыли, сударыня!
Да забудет Бог доброе дело твое, когда ты его когда-нибудь сделал.
Вы забыли, когда вы, дабы скрыть свой возраст и придать красоте своей более блеску, тиранили дочь свою, милую девушку, кроткую, невинную Эмилию?
Да падет на тебя, чудовище, грех сей.
Не беспокойтесь. С меня довольно своих. Было — и прошло. Бывало, и я сам манил себя надеждою поймать к себе один из тех прелестных, тех упоевающих взоров, кои вы, как некая богиня, сыпали в собрании и кои, соединяясь с бисером шампанских вин, героя делали невольником. Было и прошло! Вы забыли?
Бездельник! или тебе ничего не значит оскорблять невинную женщину?
За год перед сим должно было вам произнести речь свою таким тоном и с таким при том взором — то верный, пламенный Рапини простерся бы у ног ваших и с трепетом невольника ожидал бы грома из прекрасных уст ваших. А теперь...
Или до такой степени простирается ненависть Сатинелли? Неужели он не защитит меня от тебя, бездельник!
Постойте, сударыня. Он теперь занят делом, но, как скоро получит досуг, он будет иметь честь посетить вас.
Матушка! Вы опять растроганы!
Так, дочь моя! Плакала некогда ты — теперь оставь меня плакать.
Перестаньте, матушка, бога ради, перестаньте.
Прощайте, милостивая государыня. По приказанию вашего супруга посетил я вас. Приготовьтесь отвечать ему на некоторые его вопросы. Они не так и трудны, потому что вы поутру дали знать, что вы их выразумели.
Понимаю. Дочь моя, милая моя Эмилия! Выслушай, может быть, последние слова погибающей Элеоноры.
В другое время, матушка, — бога ради, в другое время, когда вы будете спокойнее.
Это значит — за той страною гроба.
Не беспокойтесь, не принуждайте себя! С некоторого времени вы приметно слабеете.
И потому ты должна скорее меня выслушать. Может быть, это будут последние слова мои.
Не отчаивайтесь, бога ради, не отчаивайтесь. Может быть, мы будем еще счастливы.
О! мы должны быть счастливы. Бог милосерд. И, может быть, недалека минута счастия. Эмилия! выслушай меня. Слушай, не кляни меня, не обремени меня большим бедствием, нежели все в свете Сатинелли сделать могут. Милое дитя мое, Эмилия, прости мне, если я была некогда причиною слез твоих.
Матушка! Что вам сделалось, матушка!
