Мориц и Сигизбета возвратились в замок; печальные лица людей переменились в веселые, все встретили своих господ с радостным криком. Оплакавши своего доброго отца, Моргона, положили чрез месяц быть свадьбе. Она свершилась. Проходит, проходит время, и Мориц среди радостей становится печален и задумчив; какое-то свинцовое бремя тяготило его душу, какая-то железная рука давила его сердце. Он, несмотря на нежности и ласки доброй, любезной супруги, носившей уже под сердцем залог любви и нежности, носившей младенца, он, несмотря на Сигизбету, находящуюся в приятной мечте, исполненную материнской радости, был ко всему хладнокровен и более и более предавался задумчивости. Он видел часто страшные сны и в бреду называл себя убийцею.
— Тени убитых мною, — говорил он, — не мучьте меня, ваша кровь будет отмщена — ужасно!
Воображение несчастного вошло в узкие пределы, и его разум... Боже!.. Его разум... Он, когда говорил, то говорил без связи, без смыслу и всегда по большей части о своих снах. Сигизбета сколько ни старалась его утешить, сколько ни старалась уверить его, что сны ничего не значат, но всё тщетно. С великим усердием, с великою ревностию, падши ниц и обливаясь слезами, воссылала Сигизбета горячие молитвы к престолу Всевышнего, умоляла Его о ниспослании здоровья ее супругу. Но так было положено в книге судеб: наступил тот час, который, по определению Природы, должен быть последним.
В одно утро Сигизбета просыпается, хочет обнять Морица, но его не находит; проходит час, два — Морица нет; время обедать — Мориц не возвращается. Сигизбета с дрожащим сердцем пошла в сад, думая найти его там; приходит к любимому его дубу, и какая картина представляется ее глазам!.. Мориц с размозженною головою лежал на земле; теплый пар исходил еще из струящейся крови; возле него лежал пистолет и маленькое письмо. Затрепетав и лишившись чувств, падает Сигизбета на труп супруга. Несчастная приходит в себя, чтоб больше почувствовать свое горе; она берет письмо и читает:
Убийце засыпать в объятиях ангела... Нет! это невозможно! Такого мщения требовали души убитых мною.
Сигизбета, прости!
Боже мой! Боже мой! Где же те радости, которыми думала Сигизбета наслаждаться? Где удовольствия? Га! они были одна минута, одно мгновение; они исчезли как тонкие пары, они засыпаны землею вместе с Морицем. Печаль, одна печаль точила ее сердце и, смешавшись с кровию, текла в ее жилах. Жизнь для ее сердца, лишившегося всего, сделалась тягостна, она была для нее бременем тягчайшим и угнетающим ее. Скоро, скоро наступил последний час ее скучного бытия. Смерть не была для нее страшным остовом, она пришла к ней во образе кроткого, улыбающегося младенца, с маковым цветком в руках[106], усыпляла и усыпила ее — навеки!
Надобно смотреть не на тяжесть преступления, но на причину оного.
Христиан Вольф.
Рожер, Эврард, Гундо — разбойники.
Раймонд.
Роберт, лесничий.
Драгунский унтер-офицер.
Франц фон Штейн, градоначальник.
Судья городской.
Писарь.
Арестанты, выпущенные из крепости.
Анна, прежняя любовница Вольфа.
Мария, невинная девушка.
[Трактирщик.]
Да послушай, Вольф, вить недалеко до городу — пойдем.
Пусти!
Вот видны церкви.
Пусти, говорю.
Уж недалеко тебе до родины.
Молчи!
Эка упрямая голова.
Да что с тобою сделалось? Из крепости, как воробей из клетки, выпорхнул; первое слово, какое мы услышали от тебя, было — родина; осталось до нее полмили, и ты как вареный картофель. Вольф? Эй, брат, спишь, что ли? Вот твоя родина — вот город Бе... Бер...
Бе... Берг... Одним словом, твоя родина, слышишь ли?
Моя родина!
Что это, не нечистый ли дух в нем?
