– Ваше не со скорбями? - доброжелательно улыбнулся он Пахомычу, который засовывал своё письмо за пазуху.
Тот дружественно кивнул, и оба вышли на улицу разговаривая. Священник рассказал, с какими трудами достал билеты супруге и детям и отправил их в Омск. Теперь он знал, что они добрались и «Бог послал кров».
– Место в Омске я себе выхлопотал, но пока не еду. Раненые и отходящие к Отцу Небесному - на моём попечении, - сообщил священник с тоскливо-нудящей озабоченностью. Он направлялся в госпиталь, и ему было по пути с Пахомычем. - Ждут меня с надеждой... кто - чтобы Бог дал поправиться, кто - чтобы принял с прощением.
Хорунжий понимающе посмотрел в бородатое добродушное лицо, и батюшка остановился:
– А от людей маловато внимания к раненым, маловато. Не жертвуют на них. А кто к ним призван долгом - пренебрегают. Мы вот с вами разойдёмся, больше не увидимся - и я вам скажу... Между живыми лежат мёртвые сутками, а вынесут - так складывают покойников под лестницы, даже на чердак. Простите, в сортиры кладут.
Он заговорил тише и так, будто с тревогой объяснял собеседнику, как обойти угрожающую тому опасность:
– Вы думаете, вывезти и предать земле - рук не хватает? Другого не хватает, сударь, другого, и не след нам заблуждаться - что будет.
Хорунжий с интересом спросил:
– Как же быть?
Лицо батюшки отразило нетерпение, он сказал уже другим тоном:
– Верить надо. - Попрощавшись, произнеся: - Бог вас храни! - пошёл в госпиталь.
Красные надвигались с запада, с севера и с юга. На фронт уезжали, промаршировав под взглядами публики к вокзалу, неукомплектованные части совсем юных солдатиков-добровольцев - в большинстве вчерашних гимназистов и реалистов с детски-гордыми, отчаянными, бесстрашными лицами.
Публика, в разъедающей страхом взбулгаченности, поддерживала себя толками об ожидаемой помощи - о каких-то отборных ударных батальонах. А налетали известия, как в снегах в степи, под ледяным ветром замерзают целыми взводами плохо обмундированные юнцы.
Нарастало бурление спешки, когда клич «Эвакуация!» означал для кое-кого желание не только вывезти своё, но и прихватить из казённого. В необоримой неразберихе не уронило себя военное чиновничество, отбыв на восток в протопленных, с запасом снеди пульмановских вагонах.
Январь девятнадцатого мёл полотно железной дороги мёрзлыми космами буранов. Когда, казалось, уже не могло быть холоднее, когда выгоняющий слезу воздух замутился от такой густо-тяжёлой стужи, что бледно расплывались все очертания, Оренбург опять сделался красным. На рельсах стояли двадцать восемь исправных паровозов и двести пятьдесят вагонов с товарами - которые у стольких лиц возбуждали аппетиты и достались подарком тем, кто и не помышлял о подобной награде.
В чумоватой атмосфере задышал праздник не праздник, но что-то вроде. По накатанному нечистому городскому снегу затоптался высыпавший отовсюду оборванный народ - бездельно-занятой и ужасно говорливый, - и уж не верилось, что по этим улицам совсем недавно рысаки, всфыркивая, несли сани, в которых привставал разгорячённый, в расстёгнутой шубе, с бутылкой коньяка в руке барин.
Частную торговлю провизией прикончили, а по карточкам выдавали столько, что и мышь не облизнётся, - но взяла силу, слышась на каждом шагу, упрямо-лучезарная присказка: «Сегодня как-нибудь, а уж завтра - блины!»
Терентий Пахомович, постояв в очереди положенные часы, получал как дворник порцию овсяной крупы. Мокеевна была ближе к счастью. Вступив по купленной справке в профсоюз работников нарпита, устроилась поваром в столовую комсостава гарнизона. К весенним сырым метелям порции пшена чахоточно ужались, но Мокеевна приносила со службы коровьи и конские кости с остатками мяса.
Горожане мёрли от тифа и от голода, свозить покойников на лёд Урала запрещалось - а свозили. Мокрые снежные хлопья застилали сложенные наподобие поленниц трупы, но снег стаивал, и зрелище коробило непривычных - каковые, правда, стали редкостью.
Весна устанавливалась гнилая, с туманцами, изморосью, гололедицей. И с новостями иного, чем давеча, характера. Красные выдохлись - с востока наступали войска Колчака, нацеливаясь и на Оренбург. По нему проходили и проходили группками мобилизованные рабочие с тощими мешками за спиной.
В одно мутноватое утро шёл и Терентий Пахомович, но только не с мешком, а с внушительной вязанкой хвороста, который получил от конторы коменданта района - с тем, чтобы изготовить мётлы на лето. По дороге, обгоняя, проезжал воз, и кучер, накренясь с козел, позвал негромко:
– Эй, добрый человек!
Пахомыч, клонившийся под тяжестью ноши, выпрямился, увидел окладистую соломенно-седую бороду, широкую фигуру и узнал Никодима Лукахина из станицы Изобильной. Глянув по сторонам и не обнаружив подозрительных лиц, сказал с впивающимся вниманием:
– Встреча-то неслучайная, Фирсыч?
– Хочу вас подвезти. Вон туда вам? - произнёс Лукахин так, как если бы они вчера только расстались, и показал рукой на видневшееся через квартал здание с арочным ходом во двор.
– Как есть туда.
