На гружёном возу нашлось место и для хвороста. Пахомыч поместился на козлах рядом с кучером, который поведал:
– Как красные в город зашли - я вослед сюда ж. Служу по развозу фуража со станции. Ну и из мастерских шорных вожу сбрую в конный полк.
– Похвально, - выжидательно и с иронией сказал хорунжий.
– Я тут проезжал и видал вас... то снег гребёте, то лёд скалываете, - сердито, будто осуждая, сообщал Лукахин, человек нелюдимого, тяжеловатого нрава. - Сегодня еду - вас нету. Значит, по делу пошли. Я во вторую ездку крюк сделал на вашу улицу: может, мол, уже трудится...
– А я как раз и иду.
– Ага. Вон, мол, идёт.
Запряжка поравнялась с арочным ходом, и возчик остановил лошадь. Терентий Пахомович понимал, что земляка побудило к встрече не просто дружеское желание повидаться. В прошлом у них имелось то, что сегодня разговорами бы их не развлекло: зная - это очевидно и для Лукахина, - хорунжий испытывал не столько беспокойство, сколько подъём напряжённой любознательности.
– Зайдём ко мне? - сказал он.
Никодим этого и ждал и молча согласился. Он сделал попытку понести хворост, но хорунжий перехватил вязанку, предостерегающе прошептав:
– Это когда за дворника носили?
Лукахин шёпотом же ответил:
– Да я бы и не взял... так только - чтобы вы не обиделись.
Терентий Пахомович от восхищения крякнул: звук пришёлся на миг, когда хворост очутился у него на спине. Сгибаясь под грузом, покряхтывая и оборачивая голову к спутнику, Пахомыч провёл его через двор к флигелю. Когда вязанка была заперта в кладовке в полуподвале и оба поднялись в комнату, чистенько выбеленную, с деревянным топчаном и железной койкой, Лукахин протянул большущую мослаковатую, будто выделанную из дуба и пропитанную морилкой руку:
– Теперь-то уж со свиданием... - ещё не улыбаясь, но помягчев, старый казак произнёс одними губами: «господин хорунжий».
– Со свиданием, со свиданием, Никодим Фирсыч! - После рукопожатия они обнялись. Хозяин собрался сказать о смерти Варвары Тихоновны, но гость опередил:
– Знаю я про вас. Мне знакомы здешние староверы - ну и был разговор. Дескать, обвенчались приезжие вдовец с вдовой... Тот, кто теперь навроде вам зять, сказал: человек, мол, с умом и очень крепкого характера... И мне что-то вы на ум... Поспрошал я, где вас можно увидеть. Думаю, а коли и не он - авось мне подойдёт с таким характером-то...
Терентий Пахомович словно бы пропустил последние слова мимо ушей:
– Хозяйка моя на службе - управлюсь сам. Супу поедим.
– Благодарствую! - произнёс с достоинством Лукахин. - Лишку времени нет - хватятся меня. Я - два слова сказать...
Хозяин, однако, заставил его сесть на табуретку.
– Тут вот что... - покашляв в кулак, приступил гость. - Дело-то не я придумал, а есть у нас один... - держа в руках шапку, он смотрел на неё и будто решал, что с нею делать. - Сговорились люди: когда наши к городу подступят, а красные, известно, теперь будут стоять крепко... так надо нам подняться и красный комитет перепластать!
«Как память о деле в Изобильной его горячит!» - подумал хорунжий.
– С нами будете? - спросил гость.
Хозяин ничего так не желал, как падения большевиков, но, зная уже достаточно, что такое белые, задавался вопросом: не обманывается ли Лукахин насчёт того, о чём говорит? Что представляют собой участники?
Гость словно собрался кашлянуть, но вместо этого неожиданно улыбнулся в бороду:
– Хорошо, что не даёте ответ сразу. Вы так и должны. Днями приду узнать.
Хорунжий кивнул. Подмываемый впечатлением, которому ещё надо было отстояться, провожал взглядом через окно фигуру, что удалялась по двору широкими шагами.
В небе, в восточной стороне, тяжело хлопнуло, возник белый клубящийся шарик и стал нехотя таять. Город обстреливали шрапнелью. Казачьи корпуса Дутова, по слухам, ещё вчера были на ощутимом расстоянии; очевидно, они произвели редкостно стремительный бросок...
Вскоре, однако, стало известно, что в пятнадцати верстах к востоку от Оренбурга, в посёлке Благословенном, - восстание и это восставшие, подойдя к городу, ведут огонь из захваченных у красных пушек.
Пахомыч не уходил с улицы - приглядывался, прислушивался; изнывал в тревожно подогревающем воспоминании о встрече с Лукахиным, которая произошла несколько дней назад. Разве не улыбался сейчас задор неба знаменательной схожестью названий: Благословенный и Изобильная? То, что было совершено прошлой весной, возвращалось как бы в образе нового вдохновляющего деяния, и хорунжий, в возросшем уважении к Лукахину, томился нетерпением соучастия.
Придя со службы, Мокеевна передала разговоры красных командиров в столовой. Восставшие перебили роту рабочего полка, завладели снаряжением, которое было отправлено из Оренбурга на фронт, перерезали восточную линию железной дороги.
– Я в миски наливаю и слушаю... один тишком начал, - сообщала Мокеевна шёпотом, хотя утеплённая дверь их с Пахомычем комнаты речь глушила надёжно, - начал, что, мол, будет отбита телеграмма самому Ленину. Будто просят, сколько их ни есть, здешние рабочие. Соберите, дескать, нам помощь - а то Оренбург возьмут, и всему конец!
