Пришёл срок, и его приверженность к ней оценили: столичный журнал напечатал повесть Вакера «Вечная молодость пламени». Запоминалась фигура старого машиниста в паровозной будке бронепоезда. Полированную сталь рычага сжимала рука - не по-стариковски сильная; обкуренные, цвета охры ногти казались твёрдыми, как металл.
Тот, кто столь оригинально помог в создании образа, однажды вновь овладел мыслями Юрия. В Оренбургской области осваивалось недавно открытое месторождение нефти, и газета направила Вакера к нефтяникам написать очерк. Путь лежал через Оренбург, где журналист побывал на приёме у руководящих лиц. После семи вечера он оказался свободен - утром ему предстояло отправиться на север края.
Было преддверие зимы, которую отметит в истории «финская война»... В Оренбуржье бураны разгулялись с начала ноября. Вот и теперь, когда Вакер шёл по скупо освещённой улице, снег падал полого и так густо, что того и гляди заблудишься.
Как только он узнал о предстоящей командировке, сознание принялось рисовать встречу с хорунжим. Юрий себя урезонивал: встреча совершенно ни к чему! Но любопытство подзуживало неукротимо: как будет держаться старец? Неужели ничем не проявит интереса к тому, почему Вакер его не выдал?.. А о расстреле Марата упомянет или нет? Если да, то с каким видом? Позлорадствует? Угостит какой-нибудь мудростью?
«Всё это, - говорил себе Юрий, - не стоит риска! Вдруг старика разоблачат? Он вспомнит наведавшегося журналиста, которому давно известна его тайна...» - «Да кому дело до этого дряхлого, немощного деда? кто принимает его всерьёз?» - сопротивлялась страстишка, которая, возникнув при однажды защекотавшем вопросе, сама собою не затихала. «Его, может, и в живых нет», - убеждал себя Вакер с тем, чтобы отменить визит. «Так вот и проверишь!» - отзывалась страстишка.
Не без блужданий вышел он, наконец, к помнившемуся арочному ходу. Во дворе, тёмном, глухом, тропку к флигелю занесло снегом. Вакер, взойдя по ступенькам в коридор, холодный, освещаемый лампочкой, свисающей с потолка, остановился перед дверью, что закрылась за ним более трёх лет назад. Отгоняя от себя некоторую нерешительность, он без надобности посмотрел на часы и осторожно постучал. За дверью спросили: «Кто там?»
– Я - знакомый Терентия Пахомовича! - произнёс он раздельно и внушительно.
Минула минута-вторая, дверь приоткрылась - на Вакера смотрела старушка-хозяйка, которую он и помнил такой: коренастой, с цепкой живостью взгляда. Вдруг он заметил, что платок на ней тёмный - и догадался...
– Не стало его... ещё в прошлом году летом не стало.
Юрий, с соболезнующе-печальным выражением, вздохнул. Ему показалось, старушка раздумывает, и он не уходил, выжидательно помалкивая.
– А какое у вас к нему было дело? - спросила она.
– Я здесь проездом - и хотел проведать.
Хозяйка приоткрыла дверь пошире, быстро глянула, нет ли кого позади пришельца, и сняла цепочку.
– Заходите, коли о нём помнили...
В комнате было, как прежде, чистенько. У выбеленной стены стоял знакомый топчан, застеленный с той праздничностью, которая говорила, что на нём не спят. На подушке, пышной, в кипенно-белой наволочке, лежало маленькое вышитое полотенце.
Гость присел к столу, за которым в свой последний приход пил с хозяином чай. Сейчас самовар отсутствовал, стояла лишь хлебница с четвертинкой буханки. Вакера донимала загадка: старушка узнала его? Он чувствовал, что да - однако она ничем этого не показывала. «Та ещё штучка! - он ненавязчиво наблюдал за нею. - Интересно - старик ей рассказал, что передо мной открылся?»
Она достала из кухонного шкафа графинчик, рюмку, отрезала ломтик хлеба, поставила солонку.
– Помяните мужа моего, добрый был человек... - и отвернулась, скрывая слёзы.
– Простите, что пришёл, вас расстроил, - проговорил Вакер, выражая голосом и видом огорчение и сострадание.
Она вытерла глаза платком.
– И себе налейте, что же так-то... - сказал он со скорбной теплотой и посолил кусочек хлеба.
Хозяйка выпила свою рюмку стоя.
– Болел Терентий Пахомович? - вежливо поинтересовался гость.
– В его года-то какое уж здоровье? Но чтобы очень болеть - нет. На Троицу Бог послал такое жаркое воскресенье - истинное пекло, как в печи! А в понедельник, в Духов-то день, заветрило... Он вот тут за столом сидел, собрались мы гороховую кашу есть. А стекло в окне так и звенит от ветра. Тут ложка об пол звяк. Уронил он ложку-то. «Ох, - говорит, - не дойти мне до топчанчика...» Голова на грудь опустилась - и замычал, замычал... - хозяйка, плача, закрыла лицо платком. - Тут через два дома фельдшер живёт, старичок. Я к нему. Пришёл он - поглядел его, потрогал... говорит: «Мне бы такую смерть. Он и не почувствовал».
Мокеевна перекрестилась, слёзы текли по лицу.
– Я говорю: он, бедный, стонал-мычал... А фельдшер: да нет, его уже не было. Это не стон, это воздух выходил...
Юрий степенно-горестно кивнул головой:
– Человек прожил долгую жизнь... и умер - не мучился.
Затем он спросил:
– Видимо, до последнего ходил на кладбище... э-ээ... дежурить?
