Воображённое сменилось сквозяще-страшным: сколько в нём самом убыло жизни!.. Невыносимо тоскливо было чувствовать в осенней степной вольности запах дымка от костров, разведённых трудармейцами. Вакер ощутил себя пронзительно заболевшим некой странной памятью кочевий, мысль одержимо повторяла строку Есенина: «Если б наши избы были на колёсах...» Не та ли же надрывная неукротимость владела поэтом, когда в 1921-м, в год самых отчаянных крестьянских восстаний, он написал: «Пусть знает, пусть слышит Москва - это только лишь первый раскат»?
С корёжащей внутренней усмешкой думалось: а что если бы творческая сила могла обратить запечатлённую Пугачёвскую войну в энергию - и обернулась бы пиршеством сокрытая в хлебных зародах жизнь? Теперь, когда вермахт раскачивает исполинскую постройку и из края в край разносится скрип устоев, почему бы, в самом деле, не проснуться тому непокорству, о котором говорил и писал хорунжий Байбарин? Если есенинский Пугачёв так желал прихода чужеземных орд, то вот оно: нашествие западного Тамерлана! его загорелые, покрытые пылью, с засученными по локоть рукавами солдаты дошли до Волги, егеря водрузили знамёна на вершинах Кавказа... О-оо, рухни режим - он, Вакер, нашёл бы местечко на пиру!..
Всплеснуло: ведром зачерпнувший воду Киндсфатер обернулся.
– Почечные боли мучают? Отечность у вас под глазами...
– Ночью бывает - хоть на стенку лезь! Но в больнице не полежишь...
У Юрия, неожиданно для него самого, вырвался вопрос: верит ли Киндсфатер в Бога?
– Я вас не провоцирую, Аксель. В нашем положении, сами знаете, за религиозность не накажут.
Продолговатое с седыми висками лицо чуть оживилось. Они сели на порыжелую траву, в которой трещали кузнечики.
– Что-то есть... - Киндсфатер глянул из-под бровей в небо. - Но не надо смешивать с суевериями... хотя и они небезосновательны. В любой здешней деревне вам расскажут про выходящих из могил покойников, про домовых, про духов, которые живут в овине, в баньке, в хлеву...
– И за этим есть основание?
– Да! Само то - что эти образы живут! Пусть только в сознании - но в коллективном, в массовом сознании. Они являются его структурой и влияют на материальную жизнь. Вот вам пример. Знакомый мне шофёр завёл в деревне женщину, ей посчастливилось разжиться рыбой, и в канун его визита был испечён рыбник. Ночью женщину разбудило жутко громкое мяуканье. Раздавалось из пустого хлева: хлев под одной крышей с избой. Бабушка этой крестьянки объясняет: «Это не кошка мяукает, это... не буду поминать - кто... Надо ему рыбник отдать - не то плохо будет, всё может сгореть». Хозяйка: нет-нет, как можно? завтра Оскар приедет! Он знает, что будет пирог.
– У меня слюнки потекли, - сказал Юрий как бы в шутку.
– У меня тоже. Мяуканье - а оно уже казалось не мяуканьем - не смолкало, и бабушка нудила: «Пирога хочет! Не отдашь - дому конец!» Женщина отнесла рыбник в хлев - стало тихо. Утром заглянула: пирога нет, а сидит котище с раздувшимся брюшком и облизывается.
Юрий засомневался, что кот мог сожрать целый рыбник.
– Если очень голодный - съест! - возразил Киндсфатер. - Итак, приехал шофёр и был страшно обижен, что его пирог скормили коту. Женщине пришлось услышать, что она невежественная и тёмная. Это ей не понравилось, и она заявила: то вовсе был не кот, а под видом кота! Он не дозволил, чтобы рыбником кормили немца! Немцы пришли с войной, убивают, жгут, насильничают... Потому невидимые, кто оберегают дома, овины, хлевы, не выносят, чтобы немца пирогом угощали. И был шофёр наш площадно обруган, назван проклятым фрицем и выгнан.
– Но баба-то знает, что её рыбник сожрал кот, - заметил Вакер.
– Пройдёт время, и она будет непоколебимо уверена: не кот! Таково обыденное сознание: невероятное приживается в нём скорее! Уже сейчас вся деревня вам скажет: домовой целую ночь мучил бабу за то, что с немцем спуталась, она немцу пирогов напекла - а домовой съел!
Они помолчали, соглашаясь в невысказанной мысли: нечистая сила стала глубинной, надёжной структурой патриотизма.
В последующие месяцы Вакер и Киндсфатер служили в помощниках у Юста, поочерёдно возвращаясь к физическому труду. Крещенские морозы пришлись на время, когда Юрий сидел за конторским столом; срок работы в тепле должен был окончиться не раньше марта, что просветляло ожидания от жизни. Она, однако, своенравно сгримасничала. Вакера вызвали к начальнику, который сказал жёстко и ободряюще:
– Поедешь в степь! Срочно нужны рапорты о трудовом отличии. Бригада будет готовить площадку под буровую - побудь с ними неделю. Подадим так, что руководящий состав личным примером того-сего... на самых тяжёлых участках... ты понял.
«Спасибо за доверие! Причислили меня к руководящему составу!» - издевательски, хотя и мысленно, воскликнул Юрий. Вслух же он сказал:
– Значит, неделю только - ваши слова!
