В глазах Юрия стоял горячечный блеск, синева под глазами пухло выделялась на лице, необратимо тронутом желтизной.
– Как человек литературы, вы понимаете... - голос прервался, и он измученно повторил, - вы понимаете... - чтобы скрыть раздирающую тоску, рассмеялся принуждённо и жалко: - Я прошу вас стать моим восприемником, Аксель...
Тот хотел было ободрить больного, но только спрятал взгляд. Вакер рассказал: в Подмосковье у близкой ему женщины хранятся рукописи - «выношенное, но, увы, незаконченное, а также документальные материалы, добытые с невероятным трудом».
– У меня есть фотокарточка этой женщины... я отдаю вам на сохранение...
Киндсфатер смутился, и Юрий повторил:
– На сохранение! - Он торопливо-отчаянно произнёс: - Вы скажете, что я испустил дух у вас на руках, отдадите фотографию, сообщите - с моих губ срывалось... - он шепнул на ухо Киндсфатеру интимное слово, каким называл Галину Платоновну, - скажете, я просил, чтобы она отдала вам рукописи.
Аксель Давидович, сконфуженно хмурясь, возражал: неизвестно, что будет с ним самим.
– Я говорю на случай, - прошептал Вакер, настаивая. - Может быть, так сложится, что записи не только будут у вас, но вам удастся их и опубликовать.
Киндсфатер ушёл с чувством тягостного смирения, а также симпатии к больному. Тот был в неведении, что Юста ожидало повышение в должности и на его место предполагались два кандидата: Аксель Давидович и Вакер. Опер стоял за Вакера, но болезнь уготовила ему иную участь - отчего Киндсфатер испытывал потребность в тёплом отношении к умирающему. Сейчас было не до того, чтобы всерьёз думать о просьбе, но Аксель Давидович её запомнил. Разговор о рукописях оставил у него, человека рассудка, впечатление их важности и ценности.
Ныне же его занимали мысли о перемене положения и об ужине, который обещал в скором времени дать Юст по случаю служебного успеха.
Март между тем прогонял зиму, вокруг кучек золы, высыпанной перед землянками, появлялись рябые лужи. Юрий, лёжа на кровати с полузакрытыми глазами, замечал, что в окно проникает больше света, чем раньше, однако теснившиеся представления затягивала пепельная, будто рассветная марь... Однажды он услышал около себя голос врача, произнёсший: «Отёк мозга» - и почувствовал, он сам говорит что-то, в то время как ему видятся деревенские постройки под соломенными крышами. Внутри, на фоне щелястых стен, шевелились косматые существа - это были духи-овинники, духи-гуменники, духи хлевов и банек... Они уверяли Юрия, что завязывают с патриотизмом, что будут подбивать народ на непокорство, и ему виделся поток, который с грохотом устремлялся в море: наперекор бурливой силе шли на нерест рыбы - выпрыгивая из воды, они перескакивали через пороги и поднимались всё выше и выше...
Разум напрягался в тяге к ясности - видения пропали, Вакер увидел сбоку от кровати тёсаное дерево стены, заметил, что света маловато, и спросил: утро сейчас или вечер? Ему ответили: вечер, около семи; показалось, будто кто-то сказал ещё: «Вот когда оно...»
В ужасе перед болями думалось с завистью, как легко умер хорунжий - человек, который не у одного и не у двоих отнял жизни. Вакер помнил внутреннее щекотание, с которым задал ему вопрос: вы-де верите в Бога - так как вам заповедь «не убий»? Байбарин отвечал: надо внимательно перечитать Евангелие. Христос сначала говорит о законе Моисея «око за око, зуб за зуб», - доступном пониманию людей. А затем добавляет, что заповедь «не убий» была бы лучше... Была бы - если б все-все люди одновременно последовали ей. До тех же пор, пока это остаётся только идеалом, приходится следовать закону Моисея.
Юрий думал: хорунжий не был обижен в смерти и не доказывает ли это, что его мысль справедлива? Обиды ему нанесли люди: причём не большевики, от которых он и не ожидал ничего, кроме зла, и сам первым выступил против них. Его обидели белые. Он попытался передать им то, что открылось ему в судьбе России, - и принуждён был спасаться.
Вакер жадно повторил себе, что сделал посильное, дабы записи хорунжего сохранились. Он растрогался и желал пафоса. «Я исполнил... - подумал он, - чтобы было донесено...» От кого, кому и что? От тех, кто уважал в себе что-то и почувствовал себя в этом уважении обиженным, донесено до тех... И тут пришло простое: «...до тех, кто тоже обижен!»
Но как? Так, как понимал хорунжий, или так, как оно следует из известной поговорки?..
Вот оно, то самое, что должно быть донесено. Мысль: ты обижен. И вопрос: как именно?
Донесённое до тебя пронзительно обидно осознавать - но попробуй задуматься и не увидеть, что на тебя положили ...? что над тобой есть Юст? есть те, кто берёт твоё, оставляя тебе возможность успокоения: не признавать твоё твоим. Для этого ты - на кого положили, кладут и будут класть, - должен быть достаточно туп. И ты таков, если засыпаешь, не думая об утре тех, вместе с кем просыпаются лучезарные женщины и кого ожидает ещё многое - из-за чего стоит сравнить с их утром твой ранний подъём...
