– Здравствуй, Юра. Присаживайся, - и опять опустил глаза к бумагам, слегка наклонив к плечу голову, остриженную под бокс: по сторонам волосы сняты, а от лба к затылку оставлена «щётка».
Вакер обратил внимание, что у стены выстроены обычные стулья, а напротив стола стоит мягкий. Он сел на него, занимаемый двумя возможными ответами на вопрос: почему Марат вызвал его прямо в кабинет и притом в форме какой-то натянутой вескости? Первая мысль была: «Не мог же он не предстать передо мной в ореоле положения! Приберегал эффект». А вторая: «Хочет повнушительнее преподнести признание, которое выбил из полутрупов». Не исключалось, что верно и то, и другое.
Глядя в папку, Житоров спросил:
– Истекает командировка?
Юрий ответил, что как ни лиричны пейзажи Оренбуржья, но Белокаменная зовёт. Марат закрыл папку чуть поспешнее, чем требовал характер сцены.
– Ну что же, Юра... я тебя не подвёл - но меня подвели! От этого - будь ты семи пядей во лбу - не застрахуешься. Такова моя работа! - начал он угнетённо, а закончил сурово и даже горделиво.
Друг в многообещающем предчувствии, боясь, что его выдаст лицо, отвернулся к окну, в которое рвалось солнце, и сощурился.
– А моя работа? - сказал огорчённо и жалобно, тем выражая солидарность. - Намотаешься по районам, доберёшься до человека, напишешь о нём красиво, а он на другой день, в пьяном виде, с трактором в реку - и очерк в ж...
Марат выслушал, суровость чуток уступила мягкости:
– Я хотел тебя посвятить сразу после ЧП, оно было трое суток назад, но ты, - и он дружелюбно обыграл выражение Вакера, - мотался по районам.
Тот, откинувшись на спинку стула, беспокойно перекладывал ноги с левой на правую и наоборот, и не стерпел:
– Что было-то?
– Давить надо котов, которые при мышах спят... - проговорил Житоров затруднённо от прилива неутолимо-безмерной лютости.
Ему виделся в этот миг один из стражей внутренней тюрьмы: сельский парень, бывший милиционер. Тот последнее время страдал чирьями и поморщивался, когда движения причиняли ему боль, - что заметил Савелий Нюшин, которого конвоир водил «на помывку». Нюшин углядел и бинт, когда парень расстегнул ворот, чтобы почесать под повязкой.
Помывочная находилась в части здания, которая на своём веку не однажды меняла облик и назначение. Так, внутри появилась стена, отделившая пространство, каковое и стало помывочной. Строили стену сразу после Гражданской войны, в разруху, и употребили бросовый кирпич разбираемых руин. Скрепляющий раствор качеством не уступал кирпичам. Нюшин, ногтями соскребая слизь с заплесневелой стены, обнаружил, что один можно вынуть...
В то время как узник омывал себя под душем, страж покуривал, прохаживаясь по предбаннику. Когда положенное время истекло и конвоир открыл дверь, чтобы отвести подопечного в камеру, - кирпич сделал своё дело. Нюшин сорвал с упавшего гимнастёрку, снял бинт, свернул в жгут и привязал его к креплению, что держало трубу душа. Затем он намылил петлю и, оседая, удавил себя. Конвоир же с тяжёлой травмой черепа был доставлен в госпиталь, долго оставался без сознания, но вчера врачи сообщили: опасности для жизни нет.
– Он попросил и принял пищу - мне передали, - брезгливо сказал Житоров, и выражение у него стало такое, что Вакер представил, как он заталкивает суповую ложку в горло пострадавшему. - В глазок не глядел... ну так ответит! - было произнесено без крика, но с резкостью, осязательной, как свист плётки у самого лица.
Житоров заговорил с угрюмым пафосом:
– Я продолжаю считать, что очные ставки двоих дали бы полную размотку!
«Бы!» - сказал про себя Вакер, купаясь в особенного рода волнении. Друг был оставлен с носом, и истинное чувство дружбы обернулось в душе Юрия честной и пылкой похвалой узнику: «Так дерзко выразить свою индивидуальность!»
– Попробовать бежать он не мог? - спросил гость в остром сожалении о несбывшемся.
– Ты что себе навоображал?! - прозвучало апофеозом презрительного возмущения: - У меня побег невозможен!
Конвоир, согласно правилу, которое делает честь предусмотрительности властей предержащих, оружия не носил, и у Нюшина, когда он свалил его, на дальнейшее имелся бы только тот же кирпич. Меж тем в коридоре караулил надзиратель, а выход из коридора запирала решётка, за которой стоял вооружённый охранник. Позади него, за запертой опять же дверью, находился двор, откуда можно было выйти лишь через охраняемый проход сквозь здание.
– Переодеться мог... - сказал Вакер, чтобы услышать, почему форма конвойного не выручила бы Нюшина.
– У меня не работают - кто своего не отличит от зэ-ка! - произнёс Житоров с прокалывающей усмешкой.
Юрий представил, каким должно быть лицо арестанта после допросов, и согласился.
Марат заговорил об Аристархе Сотскове:
– Я могу применить к нему средства... довести его до нижайшей точки - и тогда он скажет всё. Я могу это получить и без очных ставок! Но память отца, идеалиста-ленинца, - глаза его загорелись надменно-сладостной скорбью, - не позволяет мне ковыряться в падали.
