Подойдя к кровати, наклонился над лицом жены, и она, видимо, узнала его, хотела тронуть рукой - распухшая рука соскользнула с постели и бессильно повисла. Он взял её, уложил поверх одеяла - кисть отекла до остекленения, мякоть безымянного пальца глубоко всосала обручальное кольцо.
– Мать! скажи словечко, мать...
Она опустила веки, дыхание стало маятно-медленным.
– Без памяти, - прошептала у него за спиной Мокеевна, - икону бы поставить...
Женщина помогла ему установить в изголовье Варвары Тихоновны икону, прислонив её к спинке кровати. Это была Богородица всех скорбящих радости, взятая из дома в бегство. Дева, облачённая в одеяние пурпурного и чёрного цветов, держала правой рукой скипетр, а левой протягивала хлеб страждущим. «Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененнии, и Аз успокою вы», - мысленно произнёс Прокл Петрович.
Старшая девочка встала из-за кресла и, замерев, не мигая, смотрела на икону. Анна подошла к дочери, прижала к себе её голову.
– Мамочка, не мешай - я молитву читаю, - сказала девочка с предостерегающей серьёзностью. Потом прошептала: - Хорошо Василисе, что она сейчас спит.
Младшая, лежавшая на постели на полу, открыла сонные глаза:
– Я слышу, что вы про меня говорите...
Семён Кириллович сказал страдающим голосом:
– Спите, дорогие, надо спать.
От его покорно-жуткой улыбки Байбарину стало невыносимо трудно, жалость напрягла до слезы. Он наклонил голову, будто проходя в низкий ход, и поспешил по коридору к наружной двери. Было чувство, что её жадно караулят с той стороны, целятся. Поставив штуцер к ноге, прислушался. Не у самой двери, а подальше - вероятно, стоя в калитке, - переговаривались приглушёнными голосами, речь перемежали паузы. Он представил в темноте несколько фигур: как затягиваются самокрутками, огоньки озаряют лица...
Его беспокоили комнаты с окнами в сад. Мокеевна, когда запирала ставни, зажгла везде свечи, и сейчас он присматривался, переходя из одной комнаты в другую. Зять с пистолетом в опущенной руке стоял в детской и указал свободной рукой на окно. В свете свечи Байбарин увидел, что стекло расколото пулей, пробившей ставень.
– Когда давеча стреляли, и сюда выстрелили, - сказал Лабинцов ожесточившимся голосом. - Мерзавцы! А если бы здесь были девочки?
Прокл Петрович молча подошёл, чтобы подтолкнуть его к стене. Подчиняясь, зять сказал:
– Сейчас тихо. Исподтишка ударили и скрылись.
Снаружи что-то ворохнулось, тут же - жгуче треснуло. Пуля прошила ставень, оконную крестовину и ковырнула стену против окна, рядом с дверью.
– Вниз! - резко бросил Байбарин и лёг на пол. Зять сделал то же.
– Словили?! - крикнули из-за ставней; голос был высокий, и в нём глумливо переливалось злорадство.
Хорунжий толкнул Лабинцова, выдохнув чуть слышно: - Бей! - Сам он не хотел стрелять из штуцера, чтобы не разнести вдребезги ставни: они пока что мешали нападающим вскочить в комнату.
Семён Кириллович, лёжа на полу и поддерживая левой рукой правую, прицелился в окно из пистолета:
– Прочь - или я стреляю!
Тесть в сердцах ударил лбом ружейное ложе. За окном шумно двигались, с силой задевая кусты; хлобыстнуло раз-другой, третий... Стёкла мелкими осколками повыпали внутрь, пули подёргивали воздух над лежащими и слышно вонзались в стену. Байбарин подполз под самое окно:
– Ваших убью-у-у!!!
– А сам не попадёшься? - крикнули из сада.
Другой голос, низкий, с сипотцой, мрачно посулил:
– Ждите хор-р-рошего! - и сорвался в ярящийся крик: - Кар-р-ру предателям!!!
Семён Кириллович встал на колено:
– Подлецы! - и выстрелил в сад через изрешечённые ставни.
Там зашелестели кусты, никто не ответил. Издали донёсся невнятный призыв, в той стороне во весь опор проскакала лошадь. Вблизи различался сыпкий шорох шагов.
Лабинцов, с пистолетом наготове, сидел на полу и глядел на окно исступлённо-негодующим взглядом. Сбоку от подоконника, на тумбочке у стены, расплывался огарок в подсвечнике, рядом торчала незажжённая свеча. Прокл Петрович, не вставая на ноги, подобрался, зажег её и дунул на огарок.
Оставив зятя в детской, он пошёл послушать у выхода на улицу. Доносило лай собак; вдалеке прокукарекал петух, ещё дальше - второй. Потом по дороге прогромыхала подвода. «Боже святый, Боже крепкий, помози... Агнец Божий, взявший грехи мира, помилуй нас...» - неожиданно для себя начал молиться Прокл Петрович.
Он сопротивлялся дикому изнурению, что звало повалиться на пол и не вставать. Покалывало веки, в затылке тяжелела боль. Прислонившись к двери, простреленной в нескольких местах, он забылся стоя. Очнувшись, насторожился, подождал и выглянул наружу: в неверной серой полумгле были видны открытая калитка, пустая дорога, за нею очертания дома.
Следовало поглядеть, что в саду, и, пройдя на кухню, он с предосторожностями приоткрыл дверь. Птичий щебет, близкий, переливчатый, вольно грянул в уши, словно отчаянно спешил возвестить: нет тревоги. Байбарин не опускал ствол ружья.
Светало на глазах; на ближней клумбе зияли глубокие следы сапог, полегли стебли пахучей медвянки.
