– Носил сапоги с заплатками, и нанимали мы избёнку с сенями-плетушками - за полтора рубля в месяц. В квас натолчёшь сухарей, солёных огурцов накрошишь и счётом - чайными ложками - замаслишь конопляным маслом. Вот нам обеды. - В лице Мокеевны были неутолённая обида и неловкость.
Когда муж безвременно умер, вдова и подросшие дочери подались в люди. Старшая батрачила на зажиточных казаков в станице Сакмарской, там приглянулась парню-бедняку, и он позвал её замуж. Живут в ладу, но несытно. Другая дочь пошла за вдовца-мастерового. У него дом с огородом в Оренбурге, в предместье под названием Форштадт. Муж чинит швейные машинки, охотничьи ружья, примусы, замки, лудит посуду, выполняет прочие работы по металлу, жена справно хозяйствует: козы, гуси, куры есть.
Поздним утром путники сгрузили с подводы поклажу на сельской по виду улице. За сплошным забором стоял дом, крытый жестью, которая в своё время была покрашена, но сейчас имела неопределённо-грязноватый цвет; выцвела, облупилась краска и на умело покрытых резьбой оконных наличниках.
На крыльцо вышла молодая женщина, повязанная платком, всмотрелась поверх забора и с подавленным вскриком кинулась к калитке. Обнимая, целуя мать, воскликнула волнуясь:
– Радости-то, радости! не случилось чего?
– Здорова, не прожилась, а только перехожу на новое место, - заявила Мокеевна.
Дочь с искренним любопытством смотрела на Прокла Петровича и - не успел он представиться - сказала приятно-переливным голосом:
– Добро пожаловать с дороги! - Была она белолицая, пригожая, глаза так и лучились.
Прокл Петрович поблагодарил её с поклоном - церемонно, как оно держалось в народе у старшего поколения.
Подошёл хозяин - средних лет мужчина с тёмными, не тронутыми сединой волосами, подстриженными в скобку по обычаю староверов. Хорунжий знал, что зовут его Евстратом, а дочку Мокеевны - Олёной.
В доме к бабушке подвели внука лет трёх с половиной. Затем мать и дочь вновь обнялись. Пока не исчерпалась радость встречи родных, Прокл Петрович - с видом смущения и любезности - сидел на стуле около русской печи. Хозяин, говоривший басом, бережно и радушно задал тёще вопросы о здоровье, о дороге и, переставив табурет к стулу гостя, присел. Наступил своим чередом момент, когда следовало сделать то, что Мокеевна и сделала, - указала на спутника:
– Хороший, такой хороший человек! Через чего и страдает. Уж уважьте меня... надо его звать по имени-отчеству отца покойного - царство ему небесное.
Дочь с зятем переглянулись, помолчали, а затем кивнули: сперва он, следом - она. Оба как бы согласились, что пожелание матери - самое обыкновенное дело. Они ни о чём не спросили - очевидно, поняв своё о её отношениях со спутником.
Хозяйка, перед тем как пригласить к столу, покрыла его вынутой из сундука скатертью. Передний угол просторной чистой комнаты занимал киот с потемневшими образами в бумажных цветах. По крашеному полу расстилалась до порога широкая серая дорожка. У стены за отдельным столиком примостился мальчик - ел из деревянной миски варёное мясо и давал кусочки мохнатой, очень по виду старой собачке.
Евстрат указал взглядом на иконы:
– Бога я чту, но к богомольству - не любитель, молитву не читаю. Про себя помолился - и будет.
Олёна сноровисто достала рогачом из печи немалый горшок:
– С дороги-то щей горячих - с варку!
Над полными тарелками закурился парок, щи огненно лоснились круговинками бараньего жира. Хозяин вынул из пузатого графинчика стеклянную пробку, произнёс солидно:
– Самогоночка у меня - как делают понимающие с коньяком - настояна на тминном листу! - твёрдой рукой налил зеленоватые толстого стекла стаканчики. - С приездом! И будем здоровы.
Женщины только пригубили. Неторопливо заработали ложки. Налив по второй, Евстрат сказал с приветливой торжественностью:
– Чтобы, дай-то Бог, установилось прежнее! - и выжидательно посмотрел на гостя. - Правда, милый землячок, не знаю вашего взгляда...
Бывший хорунжий с наслаждением вкушал щи и приостановился не сразу.
– Я вам скажу... - он увидел на блюдце стручки горького перца, положил один в тарелку и, топя его ложкой, объявил: - Коммунисты - гнусь! Учение красных - стряпня для кизячных людей!
Хозяин был явно доволен, особенно ему понравились «кизячные люди». Он повторил выражение и подтвердил удовольствие, подняв кулак с оттопыренным большим пальцем:
– Из чего кизяк делается, с каким духом горит - вот и есть их портрет! Сами негодны на мысль и помогают душить у других то же сравнение жизни. До германской войны за три рубля я брал барана. А в эту весну, при красных, фунт старой муки стоил три рубля.
Гость подхватил:
– В прежнее время, в буфете вокзала, налимью уху получал за сорок копеек.
– Зато подарили нам права-аа! - разжигаясь и играя голосом, насмешливо растянул конец фразы Евстрат. - Пришли ко мне, угнали моих коз и на память оставили бумажку с печатью.
– Коз забрали? - всполошилась Мокеевна.
Олёна кивнула, жалостливо посмотрела на мальчика:
– Не стало Феденьке молока. А уж козла мы откормили - сала в нём было, как в борове.
