– Я им показываю мозоли на руках, - тягуче басил хозяин. - У кого забираете? У пролетария?! А они: козы есть - выходишь не пролетарий, а собственник! Без коз, может, и будешь пролетарий, и то мы ещё посмотрим...
Олёна указала на мужа:
– Он их и матернул! - с уважительной гордостью добавила: - Чуть-чуть не увели его.
– Чтоб им пропасть! - Мокеевна тряхнула головой, что-то невнятно бормотнув: в сердцах помянула нечистого. - В Баймаке кто вылез в красное начальство? Один, предводитель-то: бывало, за гривенник говно съест. Человек простой - близко постой: карман будет пустой.
Занявшись щами, оторвалась взволнованно:
– Инженер, у кого я работала, он обдумал за весь посёлок - когда голодуха лезла за пазуху. И пережили зиму-то! Кабы не он - сколько детишек перемёрло б. Матерям взять было нечего - а он, Семён Кириллыч, добился. Дак что после этого? Хотели его тащить на казнь... - и полился живой рассказ о треволнениях, о стрельбе в ночи.
– А наш-то, - не без задора взглядывала она на хорунжего, - одно ружьё при нём и другое, как ахнет! Прямо открыл войну на них! Кто бежать - да от него поди убеги...
Мальчик за своим столиком испуганно и мечтательно слушал, дыша открытым ртом. Наевшаяся собачка спала рядом на полу, точь-в-точь скатка войлока. Евстрат, не пропуская ни слова, тихо велел Олёне налить гостю добавки в опустевшую тарелку.
После обеда повёл его в огород.
– Неплоха бывает у меня чёрная редька, - проговорил с расстановкой, помолчал, глядя гостю в глаза, и произнёс ласково-доверительно: - Пахомыч... - Затем продолжил: - Должна хорошо уродиться... редька-то. Попробуете - со студнем.
По рыхлой перегнойной земле стелились, местами скрывая её, плети тыкв с колокольчиками жёлтых цветков. Горох, пышно завиваясь вокруг натыканных рядами хворостин, молодо зеленел весёлой чащицей. От вида ухоженного участка душа Терентия Пахомовича (будем и мы так именовать героя) исполнилась каким-то трезвым теплом.
– Укропом пахнет.
Хозяин не взял эти слова во внимание, уронил намекающе, подразумевая, что гость при белых имеет нужду в чужом имени:
– И эта, теперь-то, власть - не та.
Пахомыч вдумчиво смотрел на капустную грядку.
– Сказана истина: внизу - власть тьмы, вверху - тьма власти. - Помешкав, произнёс: - Зависимость русских от лжи не даёт что-либо изменить...
От дальнейшего, впрочем, воздержался, и заговорил Евстрат:
– Видели вы, чтобы утка сама пришла на кухню к поварам? А рабочие, нализавшись лжи, попёрли к красным. Не понимали, что обозначают тем самым: «Жарьте нас для будущего пира!» Те, конечно, всемерно довольны и, не зарезав, принимаются у живых выщипывать перья.
Мастеровой будто дал выход ущемлённой хмурой силе:
– При царе я господ не любил. Начальство - ненавидел. Полицию, за глаза, хаял. Налогообложение - проклинал! А теперь... - говорил почти надрывно, - теперь и за то, и за другое, и за третье, за всё тогдашнее я не устал бы землю целовать! Тогда к нам были несправедливы, но потрошить - не-е-ет, не собирались!
– Ну, так тогдашнее теперь наладится, - отозвался Пахомыч с чуть уловимой улыбкой в голосе.
– Счастливых надежд! - сказал с тоскливым сарказмом Евстрат. - Слыхали о законе «Реквизиции для военных нужд»?
Он имел в виду приказ, дававший военным, к примеру, право конфисковывать у спекулянтов грузы, что занимали необходимые для снабжения фронта вагоны. Мера обеспечила начальство винами и коньяком, провозимыми с Дальнего Востока. Прочие же товары, после жирной «подмазки», благополучно оставались в вагонах.
– Взятки и при царе брали, но чтобы так похабно... - Евстрат сжал кулак и притиснул к груди. - Вот тут бурлит и гложет - спасу нет!
Рассказал, как у сукновалов ремесленной артели была конфискована шерсть и продана хозяевам фабрики. И разве это единственный случай? Чины военно-хозяйственного управления за казённые деньги вовсю скупают хлеб, чтобы вызвать его нехватку и нажиться на распродаже, как уже наживаются на торговле дровами, для чего реквизируют у лесорубов лес. Начальники, большие и малые, знают одно: искать поживу, роскошествовать, кутить по ресторанам - искалеченные же на фронте солдаты и семьи погибших не получают никакого пособия. А при царе - получали!
– И разве тогда, - продолжал Евстрат в неотпускающем злом азарте, - поутру встретишь офицера под мухой? А теперь ходят с красными рожами - хоть прикуривай! Почему они не на фронте? Отродясь в нашем городе столько офицеров не было. Обсели тыл, как лягушки болото.
Пахомыч и Мокеевна, как и подобало их летам, обвенчались тихо и нашли квартиру в крепко строенном флигеле близ Конносенной площади. По нонешним временам, повторяла Мокеевна, перво-наперво надо беречься от голода. Она водила Пахомыча на базар, где неправдоподобно дёшево продавалась свежая мелкая рыбёшка. В это лето она заполонила Урал, поминутно всплёскивала у самого берега: рыбаки таскали её бреднями, «зачерпывали» наметками - большими сетчатыми кошелями на шестах - и торопились сбыть.
