– Я говорю о том, что, если люди выбрали убийство решением своих проблем, то им грош цена, с какой бы стороны они ни убивали.
Малик улыбнулся. Юноша в жилете и тюбетейке принес горячую сковороду с саджем. Дворняжка под столом забеспокоилась, почувствовав знакомый запах, и прижалась поплотнее к берцам Йошки.
Оставив ножи и вилки на тарелках, блюдо ели руками, отломив лепешку и подбирая ею куски со сковороды. Начали с овощей, потом потянулись к мясу, и тут собачка под столом вцепилась острыми зубами в ногу Малика. От неожиданности он подавился и вскрикнуть не смог. Хотел было отдёрнуть руку и запустить её под стол, чтобы освободиться от зубов, но Йошка быстро среагировала первой и пригвоздила его ладонь ножом к деревянной столешнице. Малик даже не ойкнул. Кусок лаваша вывалился у него изо рта, и он прошипел:
– Убью шавку…
Тогда Йошка вилкой припечатала к столу его вторую ладонь и тихо произнесла:
– Собачатиной меня кормишь?.. Ох, неверный!.. А ещё о подлости рассуждаешь… Что?! Молчи!.. Я же твой нож тебе и в глаз могу воткнуть… Почувствовали себя повелителями, говночисты? Рано ещё… И попробуй пикни, пока не уйду!
Малик обречённо кивнул головой и притих.
Йошка нагнулась, забрала под столом его лакированные ботинки и переместила их в середину сковороды. Опять нагнулась. Погладив, оторвала собачку от его ноги в белых носках и заметила, как на одном из них проступает кровь. Вышла неторопливо к машине с дворняжкой на руках и подсказала охраннику у дверей:
– Просил не беспокоить. Очень голоден.
Тот не удостоил её взгляда. Тогда Йошка села за руль и уехала на Котельническую…
Ишта, серьёзная, вернулась к ней в комнату с серебряным кувшином на подносе и двумя хрустальными фужерами, натёртыми до искрящегося блеска. Опустилась перед ней на пол и налила воды в один из них.
– А себе? – тихо спросила Йошка.
Ишта налила и себе. Но пить не стала. Тогда и Йошка отодвинула фужер в сторону.
– Что так долго? – спросила она. – Малик звонил? Охрана приезжала? Ты знаешь, где он?
Ишта молча поднялась с коленей и подошла к окну, из которого был виден Боровицкий холм и кирпичная стена с перевёрнутыми рыбьими хвостами по верху.
– Сообщили, что на Малика совершено покушение прямо в Соборной мечети, – сказала она дрожащим голосом.
– Боже мой! – ахнула Йошка. – Да кто посмел?!
– Говорят, собственная охрана…
– Не может быть! Я его час назад видела… А как это случилось?
– Его отравили. Собачатиной… Это всё Хвам! Его корейские штучки!.. Охрану арестовали. На дознании всё расскажут, подонки!.. Да вы пейте, пейте, вы же пить хотели…
– Уже не хочу, – призналась Йошка. Она встала и подошла к Иште. Вместе они с полминуты смотрели в окно на далёкую стену.
– Там мясорубку крутят? – первой спросила Йошка.
– Там, – кивнула Ишта.
– А вы – здесь. Да?.. Что в кувшин-то намешала, ведьма старая? Не спорыньи, случаем?
Ишта взглянула ей в глаза огромными черными зрачками с такой леденящей ненавистью, что Йошка вроде и собралась схватить её за горло, но посчитала, что это выглядело бы сейчас несколько преждевременно. Напряжение в целях риска нужно было сдержать. Малика поставила на место – этого на сегодня вполне достаточно. В придачу в машине у неё лежал пропуск в контору Хвама, за ту самую стену, куда она смотрела. И собачка точно уже хочет писать. Негулянная с утра. Да и вообще, к врагам надо быть милосерднее…
Йошка погладила Ишту по горячей голове и сказала на прощанье:
– Не верь никому! Малик правильному тебя учит. Три себе и три дальше…
***
Гиппокампусы на барельефах грота в Александровском саду вздрагивали от звуков труб духового оркестра, расположившегося под сводом. Дорические колонны, поддерживающие трясущийся свод, едва сдерживали напор Встречного Марша Преображенского Полка, звучащего подобно громовым пушечным раскатам с бородинских редутов двенадцатого года. Лысые львы на двух вершинах грота с ужасом отворачивались друг от друга и готовы были прикрыть огромные уши каменными лапами в ожидании взрыва за Средней Арсенальной башней. Обломки наполеоновского похода, собранные по Москве где попало и наваленные двести лет назад в художественном беспорядке на плечи грота, шевелились, выворачиваясь невидимой стороной к саду, и от ужаса по бронзовой спине Священномученика Ермогена пробегали патриаршие мурашки, а белый голубь, восседающий на кресте, от страха и холода синел на глазах и преображался в сизаря. Правее, на стеле в честь трехсотлетия Дома Романовых, барельеф Святого Георгия осыпался от сотрясения, обнажая скрытую под ним аббревиатуру «РСФСР» …
