«А цвет здесь причём? Людей надо спасать. Людям всё равно, какого цвета спасение.»
«Ты не права! Сейчас значение придают всему!.. И цвету, и запаху, и звуку…»
«Смысл можешь объяснить?!»
«Легко. Раньше люди по этим показателям различали друг друга, чтобы узнавать своих. Теперь, после мясорубки, фарш должен получаться однородным, чтобы никто друг друга не узнал. Никому никаких предпочтений!»
«Кто же это так решил?»
«Сами люди и решили. Устали они, понимаешь?.. Вечно делить что-то, отношения выстраивать… По вертикали, по горизонтали, вдоль, поперёк… Тьфу!.. Кому-то денег, кому-то власть. Кому холодно, кому жарко. Кому бабу, кому мужика. И так – до сумасшествия… Вот с невменяемости и решили сразу начать. Мол, все сумасшедшие! Ни умных, ни глупых, ни сильных, ни слабых, ни больных, ни здоровых, – только долбанутые на всю голову! А кто не на всю – опять в мясорубку! На переоценку ценностей.»
«Не понимаю… – сделала наивные глаза Йошка. – Ты что-то не договариваешь… Может, кто-то в Бога верит, что, и его – туда же? Верующий среди этих безбожников в чём виноват? Он ничего не просит и никому не мешает. Молится себе да молится…»
«Не-ет… Он сумасшедшим очень мешает! Пошлёшь такого убивать – не убьёт, воровать – не украдёт, и ещё много чего не будет делать по своим заповедям… А в Подмоскалье и в Замоскалье всё чужими руками делается! А надо, чтобы и чужие руки одинаковыми были! Чтобы некого и не за что было судить: коли все воры и все убийцы! Кто кого и за что судить будет? Понимаешь?»
«Так конец этому настанет когда-нибудь! Энтропия – в максимум! И абсолютный нуль по температуре! Распылится цивилизация.»
«Конец мы знаем. Не лукавь… – Целка посмеялась уголками глаз. – Антарктида!»
Дворняжка, ничего не понимая, переводила свой взгляд с лица Йошки на морду странного животного и поскуливала от страха. Ей казалось, что они решают что-то за неё, за её маленькую жизнь. Например, не отдать ли её этому гладкому жёлтому питону, чтобы тот проглотил её и переварил, ещё живую, у себя внутри, где так душно, тесно, темно и противно? И она, дрожа, забиралась всё выше к Йошке на плечо и смотрела в противоположную сторону, на дорожку, где проползала недавно её смерть, с ужасом и безысходностью. Наконец, собачка забралась так высоко, что смогла лизнуть Йошку за ухом. И заскулила.
– Не ссы, скотинка, мы тебя в обиду не дадим! – погладила её по спине Йошка и обратилась вслух к Целке:
– А я-то хотела вас на охоту забрать, да и на хозяйство. Думала: оградить от насилия, на волю выпустить.
Целка зевнула и призывно махнула Коту хвостом. Тот подошел ближе, что-то дожёвывая.
– Слыхал? Госпожа нас к себе в монастырь забрать хочет! Оградить! Ты как?
– На следующей неделе можно. А так у меня запись до пятницы… А надолго? – спросил Йошкин Кот.
– Мне кажется, навсегда… Так, госпожа? – Целка попыталась ухмыльнуться ослюдной мордой, но у неё это плохо вышло.
Йошка церемонно отвернулась и, не попрощавшись и не опуская сучку на землю, пошла прочь от вольера.
***
Малику было плохо. Он заболел. Ишта была в отчаянии.
– Представляешь? – шептала она Йошке. – Он принял себя за человека! Вот выпил вчера…
Она показала на полупустую бутылку пива.
– И ещё: он начал отвечать на вопросы, которые ему никто не задавал!
В их двухуровневой квартире на Котельнической было три ванных комнаты, сауна с небольшим бассейном, два кабинета, четыре спальни, кухня, столовая и целый лабиринт коридоров, прихожих, лестниц и ещё с десяток комнат для прочих нужд. Йошку особенно впечатлило помещение с мусоропроводом, в котором был оборудован водопад для смыва нечистот. Обилие тряпок, валявшихся в художественном беспорядке на полу, представляло собой месиво из тканых ковров и гобеленов. Ходили по ним тут босиком. Освещение не выключали. Пахло пловом и кинзой. И чуть-чуть – непромытой тряпкой.
Ишта, с вечным серым полотенцем в руках, проводила Йошку в комнату, где стены были увешаны черными шелковыми полотнами, на которых серебряным арабским шитьём были вытканы суры из корана. Она усадила её на ворох скрученных молитвенных ковриков, саджжада, сложенных у стены, и взяла за руку:
