Орлик прикрывает свет шелковым зонтиком, склоняется над письмом. Гетману хорошо видно его лицо, писарь не может скрыть удивления. «Молод еще», — думает гетман и усмехается.
— Ты почему медлишь и не читаешь? Ты же без ключа привык к цифирным письмам…
— Я княгинино письмо прочитаю без ключа, но здесь еще записка короля Станислава… — встревоженно говорит Орлик.
— Стой! Этого не может быть! — приподняв голову с подушки, изумляется Мазепа.
— Здесь подпись его имени и печать, прошу прощенья…
— Дай сюда! Посвети!
Мазепа читает сам, приходит в ужас. Рука безжизненно опускается, записка падает на пол.
— Ох, проклятая баба! — стонет гетман. — Ты погубишь меня…
Орлик поднимает записку. Бережно кладет на стол вместе с письмом. Мазепа лежит молча, задумавшись.
— Ума не приложу, как поступить с письмом, — наконец тихо говорит он, пытливо глядя на Орлика. — Посылать ли письмо царскому величеству или удержать?
«Ох, хитра же крашеная лисица», — думает писарь, а вслух, едва сдерживая неподобающую улыбку, отвечает:
— Ваша ясновельможность, сам изволишь рассуждать своим разумом, что надобно посылать. Этим самым и верность свою непоколебимую явишь, и большую милость у царского величества получишь.
— Ладно… Читай письмо княгини…
Орлик прочитал. Княгиня извещала, что какой-то ксендз выехал из Польши и везет от короля Станислава проект трактата с гетманом. Княгиня просила прислать за ксендзом своего доверенного..
— Сожги письмо! — приказал Мазепа, когда писарь кончил чтение.
Орлик письмо сжег. Гетман приподнялся с кровати, дотронулся до его плеча:
— Посоветуемся с тобой утром, Филипп. А теперь иди домой и молись богу: да яко же хощет, устроит вещь… Он ведает, что я не для себя чиню, а для вас всех, для жен и детей ваших…
На другой день рано утром Орлик застал гетмана сидящим за столом. Видно было, что Мазепа спал плохо, помутневшие глаза его слезились. На столе перед ним лежал крест.
— До сих пор, — сказал он писарю, — я не смел прежде времени объявить моего намерения и тайны, которая вчера случайно тебе открылась. Я не сомневаюсь в твоей верности и не думаю, чтобы ты отплатил мне неблагодарностью за толикую к тебе милость, любовь и благодеяния, однако ты еще молод и недостаточно опытен в таких оборотах… Можешь по доверчивости или неосторожности проговориться и тем самым всех нас погубишь… Но, — тяжело вздохнул гетман, — раз ты уже знаешь тайну, держи язык за зубами крепко. И ведай, что я замыслил отделить Украину от Московского государства не ради своих приватных прихотей, а дабы не погибла отчизна наша… В том тебе клянусь на святом кресте.
Мазепа поцеловал крест, вытер платком глаза.
— А теперь для большей верности ты тоже присягни, что будешь мне верен и никому не откроешь тайны…
Орлик, присягнув, сразу осмелел:
— Ежели виктория будет за шведами, — заметил он, — то, ваша вельможность, и мы все будем счастливы, а ежели — за царским величеством, тогда все мы пропадем…
— Яйца курицу не учат! — сказал гетман. — Дурак разве я, чтобы прежде времени свои намерения высказать! Я буду хранить верность царскому величеству до тех пор, пока не увижу, с какой силой идет король Станислав и какой успех покажут шведы… А теперь напиши письмо канцлеру Головкину про подсылку, что сделал нам король Станислав… Записку его тоже надо послать в доказательство верности…
Орлик написал письмо. Гетман подписал его, но оставил при себе:
— Я пошлю письмо и записку Войнаровскому. Он скорей и верней представит их канцлеру… Ты же поезжай к Дольской и тайно доставь ко мне того посла, ксендза…
— А хорошо ли получится, ваша ясновельможность? — спросил Орлик. — Надо для осторожности лицо ксендза знать или хотя бы примету его.
— Ты и знаешь. Сам его ко мне провожал в Жолкве…
— Так то же пан Зеленский, прошу прощенья. Ректор школы Винницкой, — изумился Орлик.
— Он самый, — ответил Мазепа.
И, провожая писаря, гетман счел нужным еще раз назидательно предупредить его:
— Смотри, Филипп, теперь я ничего от тебя не таю, держи и ты верность крепко. Ведаешь сам, в какой я милости у государя, не променяют там меня на тебя. Я богат, ты беден, а Москва гроши любит… Мне ничего не будет, а ты погибнешь…
Наступил новый, 1708 год.
Шведы перешли Вислу и двинулись в Литву.
Защищавший мост на реке Неман у города Гродно русский двухтысячный отряд под командой бригадира Мюленфельда не выдержал натиска шведских драгун. Гродно был занят неприятелем.
Приказав русским войскам отступать и опустошать окрестный край, чтобы ничего не доставалось врагу, царь Петр заложил квартиру в Вильно.
«Ради бога, — пишет он отсюда Меншикову, — дай скорей знать, куда пойдет неприятель?»
Однако даже всеведущий Данилыч не мог ответить на этот вопрос. Куда? В Лифляндию или на Новгород? На Смоленск или на юг — в Украину?
Карл ничем не выдавал своих намерений.
Но обмануть Петра ему все-таки не удалось. Заботясь об обороне своей страны, Петр тщательно учитывал все возможности и готовился решительно преградить неприятельским войскам путь на любой из избранных ими дорог.
