О том, какие отношения связывают сводных брата и сестру – Александру Осипову и Алексея Вульфа, поэт мог сделать наблюдения в один из шести приездов последнего в Тригорское: 10?-20? августа 1824 г., 15?-18? декабря 1824 г. – 18? января 1825 г., июль-15? августа 1825 г., 20 декабря 1825 г.-10? января 1826 г., апрель 1826 г., июнь-июль 1826 г.22 Если традиция, которая исходила от Анненкова, указавшего на 1824 г., имеет под собой основание, то тесное общение с Вульфом сразу же после приезда поэта в Михайловское, по-видимому, позволило ему сделать верное заключение о характере их отношений. В этом смысле не случайным представляется финал послания Пушкина к Вульфу в письме, которое датируется 20 сентября 1824 г.:
(XIII, 109)
Это письмо заключает приписка Анны Н. Вульф, которая особо выделила в своем тексте слово «мы», объединив тем самым себя и поэта. Однако Пушкин в своем послании явно намекал на чувство самого Вульфа, «приманивая» его в Тригорское: «Приезжай сюда зимой» (XIII. С. 108).
Как видно из этого послания, Пушкин и Вульф за те неполные две недели 1824 г., когда судьба свела их на псковской земле, сошлись самым дружеским образом. Полагаем, что у поэта, вопреки мнению Измайлова (см. выше), была возможность сразу же после своего приезда довольно близко познакомиться с укладом жизни обитателей Тригорского и отметить особую симпатию Вульфа к одной из красавиц, не связанных с ним узами родства. Видимо, «по горячим следам», вскоре после отъезда Пушкина из Тригорского, и было написано «Признание» – т. е. в августе-сентябре 1824 г.
Анненков, указывая на этот год, мог опираться на свидетельства членов семейства П. А. Осиповой. Вероятно, со знанием обстоятельств жизни Пушкина в Михайловском связан и выпуск, который был сделан исследователем при публикации «Признания». «Путешествия в Опочку» не связывались напрямую с «героем» романа Алины, который жил в том же доме, что и она. Видимо, поэтому он и предположил здесь искажение текста произведения.
Наконец, в пользу нашей датировки свидетельствует и сам способ обращения Пушкина к Сашеньке; в этом смысле стихотворение резко выделяется на фоне иных посланий, посвященных обитательницам Тригорского: «Я вас люблю, – хоть я бешусь» и проч. Так писать Пушкин мог лишь в самом начале своего общения с семейством Осиповой. В дальнейшем стиль его не опубликованных при жизни обращений к барышням Тригорского значительно упростился. Выражение симпатий приняло у поэта более ироничный и, пожалуй, «обтекаемый» характер. Прямое же признание в любви было возможно лишь в самом начале михайловского «затворничества», когда поэт только входил в новый для него круг красавиц.
Итак, в ухаживаниях за Сашей Осиповой Пушкин, по-видимому, впервые стал соперником Алексея Вульфа. Таким же предметом столкновения для них стала впоследствии А. П. Керн, причем известие о ее связи с Вульфом глубоко уязвило поэта. То, что ухаживания за Алиной не были для Пушкина безуспешными, Вульф, судя по всему, не знал. А вот с чьим именем было связано Сашино увлечение, Пушкин знал хорошо,23 отсюда и ироничная информация о ней, которую поэт поспешил сообщить Вульфу в письме из Малинников 16 октября 1829 г.
Ухаживания Пушкина за Александрой Осиповой не промелькнули для нее бесследно, о чем в кругу родных стало известно, по-видимому, не сразу. П. А. Осипова не считала необходимым вместе с дочерьми и племянницами увозить от «чудного знатока сердца» и свою падчерицу; во время их разъездов Алина неизменно оставалась в Тригорском.24 Возможно, что сдержанная и умная Сашенька лишь после своего замужества открыла сестрам тайное тайных ее взаимоотношений с Пушкиным, что нашло отражение в их переписке середины 30-х гг. По словам А. Н. Вульф, Пушкин был «l’astre du bien et du mal de la Bekl.».25 Е. Н. Вревская писала А. Н. Вульфу 26 сентября 1837 г.: «Наш приятель Пушкин умел занять чувство у трех сестер‹…› Сестра ‹А. И. Беклешова›, вероятно, тебе опишет подробно поездки свои в Вел. Луки и последствия оных. Она меня пугает своим воображением и романтизмом…».26 Комментируя этот фрагмент, М. Л. Гофман писал: «Речь идет, очевидно, о приятеле – поэте Пушкине, „занявшем чувство“ у трех сестер: безнадежное, безответное чувство Анны Николаевны, легкое увлечение, перешедшее в дружбу, Евпраксии Николаевны ‹…› и неплатоническую страсть Александры Ивановны Осиповой-Беклешовой».27 Какие поездки Беклешовой имела в виду Вревская, судить трудно; однако несомненно, что целью их были не Великие Луки, а Опочка. Это видно из письма Пушкина к Беклешовой 1835 г., где поэт не просто цитировал свое давнее «Признание», но и напоминал о самом значительном в их взаимоотношениях: «Я пишу к Вам, а наискось от меня сидите Вы сами во образе Марии Ивановны Осиповой. Вы не поверите, как она напоминает прежнее время
И путешествия в Опочку
