– Какие мы тебе мужики! – презрительно прищурился уголовник, сидящий ближе всех к двери. – Мужики в колхозе лопатами машут! А я тяжелей лопатника[74] ничего не поднимаю!
Аборигены дружно загоготали. Мячик повел могучими плечами и шагнул вперед, сжимая кулаки.
– Чего ржете? Лоха нашли?! – угрожающе прикрикнул киллер.
Крепкий бывалый парень, он привык внушать почтение и страх. Из руководящей четверки один имел нормальное телосложение, зато остальные – тощие, будто высушенные, больше походили на пациентов туберкулезного диспансера. Но тот, кому адресовался окрик, не испугался грозного противника. Остроносый, белесый арестант вытянул руку с заточенным штырем и сдавленно хрюкнул:
– Не кипишись, а то я тебе в брюхе дырку проколю, чтоб пар вышел!
Вкрадчивый голос прозвучал уверенно. Наверное, потому, что этим ржавым штырем он легко мог сделать то, для чего Мячику требовался пистолет с глушителем.
– Точняк! – поддержал его сосед по шконке. – В открытый хавальник и хер словить недолго…
Этот вообще производил отталкивающее впечатление. Вывернутые губы шевелились, как две пиявки, присосавшиеся к впалым щекам. Лысый череп сально поблескивал.
С верхних шконок тяжело спрыгнули два квадратных парня с дегенеративными лицами убийц. Мячик невольно разжал кулаки.
Третий «туберкулезник» – тщедушный старичок с выпяченной вперед челюстью, прошамкал беззубым ртом:
– Што-то ты мне не нравишься. Ты хто? Погоняло?
– Мячик. Из Москвы. Ну и че? – сбавив тон, процедил киллер.
– Окрас? С кем работал? – спросил тот, что держал штырь.
– Чего?.. – неуверенно спросил Мячик. – Какой такой окрас?
Зэки переглянулись и снова загоготали.
– Чем живешь? Вор, гоп-стопник, катала?
Мячик замялся. Вопреки глупым легендам, киллеры в уголовном мире уважением не пользуются. Наоборот, их все ненавидят. Потому что за «бабки» валят они кого угодно: сегодня коммерсов, завтра – братву, послезавтра – воров!
– В ментов стрелял по пьянке…
– А кого знаешь? – не унимался зэк, поигрывая своим штырем.
– Да не при делах я… Никого не знаю…
– А, значит, лох… Чего ж волну гнал? Вот я тебе за наглость брюхо проткну!
– Хватит, Гнилой! – урезонил его старичок. – Сколько можно? Троих на больничку отправил, больше с рук не сойдет!
– А мне плевать! Сколько той жизни осталось… СПИД все равно не лечится! Я могу всех переколоть! Что мне сделают? Вот ты, Козырь, что мне можешь сделать?
Но беззубый не обратил на своего сотоварища никакого внимания и продолжал гипнотизировать киллера жуткими змеиными глазами.
Мячика начал бить нервный озноб. Он много раз попадал в серьезные переделки и часто рисковал шкурой. Но тогда все обстояло по-другому: он начинал первым и с оружием в руках – отстрелялся и быстро уходил по оперативному простору, валя всех, кто попадется на разведанном заранее пути… Полчаса пикового напряжения сил и нервов – и все кончено, можно расслабиться, пить, гулять, драть телок и дышать чистым воздухом…
Сейчас, среди отмороженных нелюдей, в замкнутом вонючем пространстве, где душный воздух кишел бациллами СПИДА, туберкулеза, сифилиса и чумы, весь его опыт не мог защитить душу от противного страха смерти. Вот мигнет сейчас этот отвратительный старик – и его начнут рвать на куски! Но Козырь не стал мигать.
– Ладно, устраивайся на верхней шконке, – обратился он к новоприбывшему. – Будешь жить пока мужиком.[75] Посмотрим, что ты за птица…
– А если нам не понравишься, то водицы из парашки хлебнешь да очко подставишь, – обыденным тоном пообещал остроносый.
Козырь озабоченно покачал головой и добавил:
– Только спи чутко, как бы тебя Гнилой в натуре не заколбасил. У него крыша конкретно едет. Ахате лишние проблемы ни к чему…
Вполне естественно, что ночью первоход Сысоев не сомкнул глаз. Он нервно ворочался на железных полосках шконки, которые тощий матрац, больше напоминающий простыню, не сглаживал и сгладить не мог. Было жарко, тело покрылось липким потом, не хватало воздуха… В камере шла своя – непонятная и страшная жизнь: кто-то хрипел во сне, в углу кого-то то ли душили, то ли насиловали, а может – делали и то и другое…
Утром, измученный и невыспавшийся, Мячик получил алюминиевую миску с несъедобной пшенной кашей, кусок черного, вязкого, как пластилин, хлеба и едва теплый чай, напоминающий цветом кошачью мочу. Он не притронулся к еде. И обессиленно лежал на спине, глядя в бетонный, покрытый темными разводами потолок. Неужели это жалкое существование продлится месяцы и годы?! А может, всю оставшуюся жизнь?!
Изможденный молодой парень старательно мыл пол. Над ним издевались, награждали пинками и называли Алиной. Из разговоров было ясно, что это его «опустили» минувшей ночью. Теперь он должен спать под шконкой, есть из параши и держаться подальше от «чистых людей».
– Смотри, петух позорный, если «зашкваришь»[76] кого, мы тебя «посадим»,[77] – глумился Гнилой. – Помнишь, Козырь, как мы того фофана на ростовской пересылке «посадили»?
– Который «законником»[78] назывался? – ухмыльнулся шамкающий старик. – Еще бы! Он потом все свои восемь лет на спине пролежал…
