Деймон встряхнулся, отгоняя от себя эти фантазии. Назад, на землю, где существуют живые: Маквейн с его ножом, Шейла, наливающая кофе за обеденным столом, Элейн — лицо ее поднято к нему, а волосы сожжены фуксином — с ее новым приятелем, миссис Должер, обретающая королевское величие над своими пирогами, лейтенант Шултер среди застреленных евреев, требующий список мужчин и женщин, в его реальном и осязаемом мире, в котором любой из них может сию минуту зайти в бар с пистолетом в руке, готовый убивать.
— Еще виски, мистер Деймон?
Хорошая идея, подумал Деймон, учитывая это время, это место и сопутствующие обстоятельства.
— Да, еще виски.
Всего лишь пять кратких дней тому назад он был безусловно счастливым человеком с отменным здоровьем, удовлетворенным в браке, уважаемым в своем деле, безбоязненно ходящим по улицам Нью-Йорка в любую погоду, в любое время дня и ночи, никогда не обращавшимся к полисмену, разве что уточнить дорогу, а память о мертвых была затушевана временем и пониманием того, что поколения следуют одно за другим в вечном неизбежном ритме. Но вот человек, которого он никогда не встречал, бросил мелочь в прорезь телефона-автомата, набрал номер — и разверзлась могила. А теперь его окружают фантомы средь бела дня, призрак женщины, которую он когда-то любил и которая вот уже десять лет лежит на дне Ирландского моря. Он встретил друга, который когда-то звал его братом и нанес ему самый тяжелый удар в его жизни, с радостью узнавания пожал ему руку и пригласил его на обед, который так никогда и не был подан на стол, потому что друг упал мертвым в фешенебельном ресторане Нью-Йорка через несколько минут после их рукопожатия.
«Мисс Отис Сожалеет». Популярная песня.
Все его существо стало радаром, проникающим в глубины снов последних бродяг, находящим остатки кораблекрушений, прислушивающимся к насмешливому и обманчивому эху, которое могло быть голосами и китов, и стай мелюзги, и песнями дельфинов, и призывами наяд, говорящими на непонятных языках, и отовсюду звучало ему только одно — «Берегись!»
Он не был Гамлетом; призрак отца не упрекал его и не побуждал к мести в сером забытьи спа, а только молча стоял, залитый ярким летним солнцем, с игрушкой в руке, и манил его к себе. Он не был и древним греком, он не плавал вместе с Одиссеем, и тени боевых соратников и родителей, которых, как полагается, почтили погребальными игрищами, не будут иметь к нему претензий, когда он обретет последнее пристанище в подземном мире.
Он был человек сегодняшнего дня, рациональный, уверенный в себе, как и его современники, которые раздвигали границы космоса, потомок ящериц и обезьян, человек, который не боялся ни гнева, ни милости примитивных богов и богинь, человек, который верил только в то. что мог потрогать, увидеть или познать из уже познанного, но он чувствовал, что его несут с собой холодные арктические волны некромании.
Он припомнил разговор в мастерской Грегора.
Был ли он всего лишь столбовым знаком на дороге, ведущей в какой-то сверхъестественный Освенцим, где свершалось окончательное решение судеб тех людей, которых он любил или которые любили его, чьи жизни лишь чуть-чуть соприкоснулись с его жизнью? Покарали его или же он сам стал инструментом для кары? Но почему, за что? Нарушение обета верности, несколько часов прелюбодеяния, появление на свет бастарда? Стремление к самоудовлетворению, эгоистический отказ разделить с человечеством его страдания на всех континентах планеты? И когда двадцатый век после смерти Христа близится к своему завершению, кто устанавливает эти правима и каковы они?
В чем заключается послание, которое он должен уловить из всего этого? Кто откроет ему истину, кто — жена или друг, священник или раввин, а может быть, цыганка? Неужто это детектив из отдела по расследованию убийств, который на своем грубоватом повседневном английском языке объяснит ему, что это было такое? Но на самом ли деле он хочет это знать? Неужели он, подобно убитому еврейскому торговцу алмазами, носит на спине надпись: «
