Дориан: имитация полностью

Конец, когда тот наступил, оказался на удивление неожиданным. Уже несколько дней Уоттон, по сути, не осознавал приходов и уходов санитаров из «Макмиллана», которые меняли его преувеличенных размеров подгузники или повязки на пролежнях. Нечастые прикосновения дочерних либо жениных губ также оставались не замеченными, и даже шепотливым откровениям Фертика служило ответом лишь подобие мышиного попискивания. Единственным, что еще влекло внимание Генри Уоттона, была голова человека-качалки, которая появлялась в сохранившемся крошечном пятне обзора и покидала его. Вошла и вышла, вошла и вышла, вошла и вышла. Ротовое отверстие бедняги походило теперь на оскал черепа даже пуще, чем рот самого Уоттона. Нет,  fin de siécle предстояло прикончить их обоих. Вошла и вышла, вошла и вышла, вошла и вышла. Потом, как-то после полудня, когда в доме стояла полная тишь, он остановился. Человек-качалка остановился. Лицо его появилось в поле зрения Уоттона да там и осталось.

Уоттон зашевелился, застонал, отрываясь от окуляра телескопа. Что за чертовщина творится? Он почувствовал, как на плечо его легла рука, и приподнялся в кресле, чтобы увидеть перед собой… человека-качалку.

- Ну как оно? - спросил тот.

- Виноват? - Уоттон был сбит с толку.

- Я говорю, «как оно», - повторил человек-качалка, - у кокни есть такое приветствие.

- А, да, да, вроде бы есть, - Уоттон в недоумении потирал уцелевший глаз, изумленный, что снова способен видеть все ясно, и пораженный тем, что видел.

- Что, неплохо гляжусь? - вблизи он оказался человеком красивым и сильным, с гранитными чертами лица, напоминающего лица морских капитанов былых времен. Шерстяной, замечательно чистый свитер украшали шедшие один за другим вязаные якорьки.

- В одном ты был прав, - человек-качалка отечески потрепал Уоттона по плечу.

- И в чем же?

- Я действительно отмерял секунды, минуты и часы. Но отмерял их исключительно для тебя.

- Для меня?

- Вот именно, - в конце концов, я же твой человек-качалка. А теперь в путь, старина, -  он протянул здоровенную ладонь и помог Уоттону встать. - Надо двигаться; нам еще придется повозиться с парусами, если мы хотим прийти на место до наступления темноты.

- А что за место? - Уоттон замешкался, однако человек-качалка подтолкнул его вперед.

- «Олимпия» - мы идем в «Олимпию».

- О, прекрасно! Всегда хотел восседать рядом с богами.

- Жаль, в таком случае, что восседать тебе придется всего лишь рядом с другими эксгибиционистами, - усмехнулся человек-качалка. Но произнес он это sotto voce и Уоттон ничего не расслышал. Человек-качалка открыл эркерное окно и, по-прежнему придерживая подопечного за руку, побежал по канату вверх, к своему капитанскому мостику в многоквартирном доме. Уоттон успел еще оглянуться через плечо на свернувшегося в кресле клубочком, поскуливавшего на своем пути через послеполуденные часы Фертика, а потом устремил взор в будущее.

Нетопырка, через полчаса вошедшая в комнату, обнаружила мертвое, уже  начавшее коченеть тело мужа. Не пробудив Фертика, она подошла к телефону и набрала номер. Автоматический коммутатор поставил ее в очередь, пришлось слушать «Времена года» - в течение времени столь долгого, что в него уложились бы три из них. Пока она ждала, ее охватило какое-то недоброе чувство, и, повернувшись к окну, Нетопырка увидела, что противоестественное силовое поле, окружавшее дом и ближайшее его окружение, распалось. Снаружи, в саду, все изобилие растений, цветов, кустов и деревьев, прямо у нее на глазах прилаживалось к ранней весне. Листья и побеги съеживались, засыхали и опадали многочисленные лепестки и целые соцветия. Птицы во множестве улетали на юг, а трава стала темнее на несколько оттенков. Как будто некое божество щелкало рычажками контрастности на пульте, управляющем флорой и фауной. Потом врач поднял трубку, и Нетопырка известила его о случившемся.

  Эпилог

«Ей полагалось умереть…»

Пальцы, державшие рукопись, были на редкость ухожены - ногти подстрижены, кожица лунок подрезана, а загрубелые остатки ее устранены пилочкой. В скромное золотое кольцо на мизинце правой руки был вставлен еще даже более скромный бриллиант. Тыльные стороны ладоней покрывал загар, отливавший приятным цветом свежеиспеченного хлеба, впрочем, если бы кто-то принюхался к ним, то наверняка уловил бы аромат бергамота, или сандала, или какого-то еще дорого парфюма. Кожа ладоней была гладка и туга, но так, что наводила на мысль скорее об усердном уходе, чем о ленивой юности. То были руки мужчины тридцати пяти лет, мужчины по имени Дориан Грей.

Дориан сложил страницы рукописи в стопку и поместил ее перед собою на стол. Да, - сказал он сидевшей напротив Виктории Уоттон. - Это и вправду… Ну, то есть… Я…

Он прервался, погрузившись в стесненное молчание.

- Теперь вы понимаете, - спокойно произнесла Виктория, - почему мне хотелось, чтобы вы это прочитали?

- Пожалуй, да.

- Я полагала, что вы имеете право знать.

- Знать, что он на самом деле думал обо мне?

- Этого я не говорила.