- Да ведь все же здесь, не правда? Все здесь - он презирал меня, ни во что не ставил, и это по… ну, не знаю.
- Вы хотели сказать, «после всего, что я для него сделал», - и были бы правы, потому что вы действительно делали для него многое, особенно под конец.
- Вот уж не думал…
- Что ж, и никто из нас не думал.
Дориан поднялся из-за стола и начал прохаживаться взад-вперед по комнате - гостиной, соединенной с маленькой кухней. Со дня похорон Генри Уоттона прошло всего три недели и, несмотря на летний зной, дом казался холодным из-за царившей в нем скорби. Пройдясь туда-сюда раза три, Дориан остановился перед Викторией и спросил: Вы когда-нибудь видели его работающим над этим?
- Нет, не видела. Наверное, вы считаете меня странной, холодной, но под конец я по большей части предоставляла Генри ему самому. Он ясно дал мне понять, что хочет этого, а вы, Дориан, лучше большинства других знаете, что наш брак в огромной мере держался на терпимости.
- Простите... Виктория… это не то, что я…
- Нет-нет, - остановила его Виктория. - Вам не за что извиняться. Я знаю, конечно, что у вас с Генри был роман, но знаю и то, что это история давняя. Кроме того, терпимость требовалась с обеих сторон.
- Я понимаю, о чем
вы… Но как быть с
- О, не знаю, - она подлила себе чаю, не потрудившись предложить его Дориану. - Мне было приятно узнать, что мой муж был человеком не совсем уж никчемным. По-моему, некоторые страницы написаны очень умело.
- Но… но… он вечно
божился, что никогда не станет писать роман, тем более
- Да, и
вставил в текст шутку на этот счет. По словам его персонажа единственное, что
способно заставить его написать
- Нет, этого я не заметил.
- О, ну ладно, это лишь один из его приемов игры с формой.
- Игры с формой? - Дориан не поверил ушам. Он снова сел и перекинул одну затянутую в безупречного покроя штанину ногу через другую. - Генри позволил себе великие вольности в обращении с правдой!
- Так ведь это роман, Дориан. Кроме того, Генри постарался формально отделить события, свидетелем которых он был, от тех, о которых не мог иметь точных сведений.
- Я не убийца, Виктория, - я не убил ни одного человека.
- Я знаю, Дориан; не говорите глупостей. И Генри тоже это знал. Послушайте, я же могла исполнить его волю и не показывать вам эту чертову рукопись. Я показала ее потому, что уважаю чувство, которое он к вам питал.
- Какое еще чувство?
- Любовь,
Дориан. Генри любил вас. Всегда любил. Думаю, эта книга - длинное любовное письмо, -
она умолкла. Феба вошла в комнату и протопала от холодильника к кухонному столу,
чтобы соорудить себе, злящейся на свое сиротство девушке-подростку, трехэтажный
бутерброд с джемом. -
- Я не дитя! - огрызнулась Феба.
- Что касается этого разговора - дитя, - отозвалась ее мать. По тому, что девочка не стала спорить, а просто схватила бутерброд и, громко топоча, удалилась наверх, можно было понять, насколько ей худо.
Когда она ушла, Дориан возобновил разговор: Дьявольски странное любовное письмо - он превращает меня в совершенно бесцветного человека да еще и в убийцу. В смехотворного, склонного к нарциссизму мальчишку, у которого на уме только одно - секс и садизм.
- Послушайте, Дориан, вы не могли не знать, что в чем-то Генри относился к вам критически…
- Да, конечно, но ведь написанное им - неправда. Он обращает меня в бездельника, а я, с тех пор как оставил университет, работал, точно вол. Он делает меня самовлюбленным эгоистом, между тем, как я отдал кучу денег на благотворительность. Он изображает меня совершеннейшим нарциссистом, хотя я никогда не заботился о своей внешности больше чем… а, ладно…
- Больше чем кто? - Виктория улыбнулась. - Вы не можете отрицать, Дориан, что вам присуще некоторое тщеславие.
- Мне нравится
хорошо выглядеть и я забочусь о себе -
многие геи поступают так же, и это не делает нас
