- Это неправда, Дориан, - ухитрился выдавить Бэз.- Я всегда любил тебя. Любил, когда делал «Нарцисса». Если вглядеться в него, станет ясно, как я любил тебя тогда, - как люблю и сейчас. Моя работа это любовное письмо, долбанное любовное письмо, а не какой-то безумный фетиш, который хранит твой облик юным. Я не понимаю, о чем ты говоришь, Дориан.
- О, что верно, то верно, - презрительно усмехнулся Дориан и потянулся за пультом. Взяв его, он нажал кнопку. - Ну что же, взгляни на свое любовное письмо, Бэз. Я возвращаю его отправителю.
Мониторы пискнули, подернулись зигзагами и ожили. Но что это была за жизнь? Вместо не изменившегося Дориана, стоявшего перед Бэзом, такого же свежего и юного, как при первой их встрече у Филис Хотри, возник Дориан, каким, по догадкам Бэза, ему надлежало быть уже многие годы - исстрадавшийся человек с лицом, шеей и рукам, покрытыми пятнами саркомы, с мокрым от желчи ртом, с глазами, умученными безумием и смертью, с лысиной, изъеденной неким гнусным грибком. Их было девять, этих оживших иллюстраций из руководства по патологиям, и все они, сбиваясь с ноги, тешились сами собой. Узники концентрационного лагеря, танцующие по приказу обезумевшего нацистского врача.
- А! - Бэз невольно сплюнул, как если б его снова потянуло на рвоту. - Они омерзительны, Дориан! Больной бурлеск - откуда это у тебя?
- От тебя, Бэз, все это твоя работа. Ты же у нас такой мастер поверхностного.
- Где кассеты?! - вскричал Бэз. - Где долбанные кассеты?!
- Здесь… - Дориан сдвинул стенную панель, за нею стояли на полках видео магнитофоны.
Бэз, подойдя, склонился над ними. Он осматривал каждый, вынимая кассеты и проверяя их. Он даже проверил, попусту, соединения магнитофонов с мониторами - все было таким, каким сохранилось в его памяти. Так… это отсюда… - в изумлении пробормотал он, снова взглянув на умирающих Дорианов. - Как странно, мать его… изображения испортились… их словно разъел сам порок.
- Поздравляю, Бэз, ты реагируешь на свой шедевр, как то и следует художнику.
Бэз снова осел в кресло. Когда я делал оригинал, - сказал он, - то думал, что ловлю кратчайший миг времени, создаю своего рода обоеполый, новоромантический образ начала восьмидесятых. Не знаю, - он провел потной ладонью по потному лбу, - может быть, эта версия «Катодного Нарцисса» тоже отвечает своему времени.
- Как мило сказано, - произнес Дориан, который - Без не заметил, когда, - извлек из кармана пружинный нож, выщелкнул
лезвие и теперь чистил им ногти. - В
наше время
- Нет - это не мое творение, Дориан, оно никакого отношения ко мне не имеет. Не знаю, где ты его раздобыл… Полагаю, это кто-то из тех немцев, они делают бредовые вещи в подобном ключе, хотя, может быть, я и сам сделал бы сейчас такую, если бы мог… если бы я - если бы у меня хватило выдержки, отваги взглянуть в лицо смерти.
- В этом нет необходимости, Бэз, - Дориан положил нож на монитор, приблизился к креслу, уперся ладонями в подлокотники и склонился к Бэзу, обдав его лицо сладким дыханием. - Мне нужно, чтобы ты остался со мной, здесь. Я дам тебе все, что захочешь; а взамен потребую лишь маленькой технической помощи.
- О чем ты?
- О пленках, Бэз, о пленках. Они изнашиваются. Можешь назвать меня суеверным, но, по моим представлениям, от них зависит вся моя жизнь.
- Я так не думаю, Дориан.
- Ты так
- Нет… не думаю. Да оно и не мое… Я должен… я должен идти. Этот вечер был ошибкой… весь… ужасной, долбанной ошибкой. - Без попытался выбраться из кресла, но сама современность оного обратила кресло в закрытый загон для бедного старого быка. Дориану более чем хватило времени на то, чтобы снова сцапать нож и, - продемонстрировав балетную грацию матадора, - вогнать его в шею Бэза, опрятно рассадив сонную артерию. Впрочем, золотой юноша тут же все и испортил, продолжая наносить удары, снова и снова погружая в тело умирающего окровавленное оружие, словно то было заступом, вонзаемым в неподатливую почву. Кровь била и брызгала вокруг двух этих фигур, между тем как по экранам скакали, ощериваясь, изможденные упыри.
Но какова была доля Бэзила Холлуорда во всем происходившем?
На убийцу обычно расточается гораздо больше внимания, чем на жертву. Убийцы
всегда остаются с нами,
