Дориан: имитация полностью

Дориан, поводя бедрами, стоял в проеме двери, волосы его бахромой свисали на пустое лицо. Уоттон, ощутив на себе новый взгляд, примолк. Двое мужчин обернулись, чтобы вглядеться в этого Адониса, и пылкое их оценивание, и холодное оценивание Дориана, их еще более страстная переоценка и его еще более бесстрастная переоценка являли собой картину самой точной и вечной триангуляции: Бэз будет всегда любить Дориана, Уоттон Дориана ни за что не полюбит, но неизменно будет желать, а Дориан предаст Бэза и не полюбит никогда никого.

- Мне страшно жаль, - Уоттон, неверно истолковав недовольство, читавшееся в надутых губах Дориана, немедля принялся источать обаяние, - вы, должно быть, слышали мои слова. Они ничего не значат, - я произнес их лишь потому, что рассчитывал огорчить Бэза, я так люблю, когда он обижается… Уверен, если ваше знакомство с ним продлится, вы скоро узнаете, как это смешно - заводить его, пока он не начнет положительно подергиваться от расстройства и негодования… - Уоттон приблизился, протягивая руку, обилие хлопающих манжет усиливало его сходство с галантным кавалером. -  Ça suffit[5]. Вы, должно быть, Дориан Грей. И вы, сколько я понимаю, знакомы с моей матушкой. Я - Генри Уоттон.

- Вы говорите о Филлис Хотри? - Дориан принял его ладонь, подержал ее с секунду, не сжимая, и выпустил, однако ладонь не упала, но осталась, где была.

- Именно так, - отрывисто сообщил Уоттон. - Она норовит менять имя при каждой смене постельного партнера.

- Простите, - Дориан запнулся, - я только что проснулся… Мм, да, я… Ваша матушка…

- В самых недвусмысленных выражениях предупредила вас на мой счет, рассказав о моем распутстве, пристрастии к наркотикам, содомии и пороках еще даже более экзотических? Я прав? Разумеется, прав.

Уоттон, не выпуская ладонь Дориана, провел его в середину комнаты и развернул так, что они оказались лицом друг к другу, словно замершие в менуэте танцоры. Бэз, наблюдая за их перемещениями, криво улыбался, Дориан же собирался с силами, необходимыми, чтобы сыграть отведенную ему роль: «Нет-нет, она сказала, что вы блестящий…»

- Промах? Полагаю, так оно и есть, однако мы говорим не обо мне, мы обсуждаем вас, ваши надежды, страхи и самые потаенные, самые трепетные желания. Расскажите мне о них. Сейчас. Обо всех. Но быстро!

- Уоттон… - с тончайшим оттенком предостережения начал Бэз.

- Уоооттон! - возопил тот, совершенно как дура-девица, обладательница девственности величиною со статую Девы Марии. - Я говорю серьезно! Я хочу узнать о ваших намерениях - теперь, когда вас вытурили из академических рощ. Ваша готовность вступить в союз с моей филантропической мамашей наводит на мысль, что вы, мистер Грей, далеко продвинулись по пути к тому, чтобы стать человеком из народа. - Он выпустил ладонь Дориана, как будто одна только мысль эта могла его замарать. - Или я ошибаюсь и вы намерены посвятить себя причудливому арт-фетшизму Бэза? Он показал мне «Катодного Нарцисса».

- Разве он не фантастичен…

- Фантастичен, безусловно. Фантастично и то, что любому материалу - не говоря уж о том пустом и прозрачном, какой использует Бэз, - дозволено надругаться над вашей красотой.

- Не знаю, - Дориан отошел, одарив двух мужчин возможностью полюбоваться его похоронной поступью. - Я стараюсь не задерживаться на внешней стороне вещей…

- «Задерживаться»? «На внешней стороне вещей»? Стоит мне встретиться с подобными ересями и у меня голова идет кругом. - И Уоттон, словно желая передать это головокружение балетными па, развернулся на месте, нагнулся, подхватил с пола свою бутылку виски, с хлопком выдернул пробку, поднес бутылку к губам, осушил, глотнул ртом воздуху, закурил сигарету и продолжил: - Вам следует помнить, мистер Грей, что голое тело не требует объяснений - в отличие от голого интеллекта.

Дориан, на которого сказанное не произвело впечатления, пожал плечами: «Меня то и дело просят сыграть в спектакле, попозировать, все что угодно. Но мне кажется, это было бы хронически скучным. Вы можете находить вашу матушку нелепой, однако в проекте «Бездомная молодость», для которого она собирает средства, ничего смешного нет».

- В молодости смешное отсутствует определенно, - губы Уоттона раздвинулись в улыбке гурмана - он любил лакомые фразы, - молодость это единственное, за что стоит цепляться.

- Это, конечно, не бог весть что, но я чувствую, что приношу хоть какую-то пользу. Хожу три раза в неделю в Сохо, разговариваю там кое с кем об искусстве. Не худшее применение для степени по истории искусств, к тому же я встречаюсь с удивительными людьми… Если мне просто удастся научить их по-другому смотреть на мир, разве не стоит попробовать?

Однако Уоттону было не до оценочных суждений - он все еще не налакомился. «Искусство для побитых собак, да? Швыряемое, точно лакомые кусочки с вашего высокого стола. Какая жалость, что они не способны запрыгнуть на него…»

- Послушай, Уоттон, - выпалил Бэз, коему не терпелось вмешаться в их разговор, - ты не хочешь посидеть на террасе, выпить с Дорианом кофе или еще что?