– Куда идти? – проморгался Жариков. – Ты это о чём, Кирилл?
– А я думал, уже всё, – вздохнул Крис и медленно, обмякая, лёг.
Жариков плотно прикрыл за собой дверь, в два шага пересёк комнату, прихватив по дороге стул и сел возле кровати.
– Так в чём дело, Кирилл? – он специально говорил только по-русски, часто повторяя русское имя Криса, но тот явно не замечал этого.
У Криса застывшее в отрешённом спокойствии лицо и такой же голос.
– Я нарушил закон расы, – Крис говорил по-английски. – Я заманил её и набросился.
Жариков был уже готов возмутиться, но поймал зоркий проверяющий взгляд из-под ресниц и решил промолчать. Крис перевёл дыхание и продолжил тем же равнодушным тоном:
– Я насиловал её, а рот зажал, чтобы она не кричала.
Жариков терпеливо ждал. И Крис сказал то главное, ради чего и завёл этот разговор.
– На ней вины нет, я один виноват.
И замолчал, уже открыто глядя на Жарикова.
– Умный ты парень, – кивнул Жариков, – но дурак редкостный. И зачем ты мне это говоришь?
На этот раз Крис ответил по-русски:
– Чтобы вы им сказали. Вы же должны… – он запнулся и перешёл на английский, – должны допросить меня и доложить.
– А по шее я тебе не должен врезать? – поинтересовался Жариков.
И получил неожиданный ответ:
– Да, на допросе всегда бьют.
– Очнись, Кирилл, – резко сменил тон Жариков. – Какой допрос, какое насилие? Что ты несёшь?
Крис вздохнул и сел на кровати, протёр лицо ладонями.
– Юрий Анатольевич пришёл, а мы с Люсей… – он снова вздохнул, вернее, всхлипнул и заплакал.
Крис сидел, бессильно уронив руки на колени, глядя перед собой, и плакал, слёзы неудержимо текли из открытых глаз.
– Иван Дормидонтович, что мне сказать? Ну, чтобы её не трогали. Меня всё равно убьют, но, чтобы с ней ничего… Иван Дормидонтович, спасите Люсю.
Жариков встал, подошёл к окну, попробовал ладонью электрический чайник, стоявший на подоконнике, качнул его, проверяя, есть ли вода, пошёл к шкафу, открыл дверцу и взял с полки стакан, вернулся к окну, налил из чайника воды. Крис молча следил за его действиями. Жариков подошёл к нему и протянул стакан.
– На, выпей и успокойся. Маленькими глотками пей.
Рука у Криса дрожала, и стакан постукивал о зубы. Но он пил, переводил дыхание между глотками и допивал, уже не плача.
– Спасибо, – он посмотрел на Жарикова. – Спасибо, я… я в порядке.
– Рад слышать, – серьёзно ответил Жариков. – У Люси ты – единственная опора, понимаешь? – Крис кивнул. – И, если ты запсихуешь, ей будет совсем плохо. Что у вас было, помолчи, Кирилл, так вот, что у вас там было, это ваше и только ваше дело. Ничего запретного не было.
Крис потрясённо открыл рот.
– Да-да, что ты так удивляешься? Ничего, – Жариков наконец улыбнулся, – ничего страшного не случилось. Понял?
– Да, но…
– Без «но». А закон расы, – Жариков произнёс это по-английски с подчёркнутой брезгливостью и продолжил по-русски: – Наплевать на эти законы давно пора. Наплевать и забыть. Вы – свободные люди, и вам решать свою судьбу, только вам.
Крис вздохнул, помотал головой, словно просыпаясь, и виновато сказал:
– Я сильно испугался.
– Бывает, – кивнул Жариков.
Крис снова вздохнул.
– Люсе… ничего не будет?
– Ничего, – очень серьёзно ответил Жариков.
– Я даже не знаю, где она, – Крис снова всхлипнул, но на этот раз удержал слёзы. – Я когда вышел, её уже не было. Иван Дормидонтович…
– Хорошо, – кивнул Жариков, поняв невысказанную просьбу. – А ты раздевайся и ложись спать. А завтра подумаем, что делать.
Крис с надеждой смотрел на него, и Жариков улыбнулся.
– У моей бабушки была фраза. Чтоб большего горя у тебя в жизни не было. Понял?
– Понял, – не очень уверенно ответил Крис.
– Ну, вот и молодец. Давай, Кирилл, время позднее, а тебе с утра голова светлая нужна.
Крис кивнул и стал расстёгивать рубашку. Жариков пожелал ему спокойной ночи и вышел. Как ни хочется остаться и продолжить «вразумление», но парень должен справиться с этим сам.
В коридоре по-прежнему полутемно и тихо. Никого они не разбудили. И Жариков пошёл к себе. По дороге тронул дверь Аристова. Заперто. Значит, ещё у себя в кабинете. Наверняка над своей драгоценной картотекой трудится. К утру успокоится. А завтра, на свежую – у всех – голову нужно будет заново разобраться и решить, что делать дальше. И с Тётей Пашей поговорить обязательно. И ещё до завтрака.
И тут его окликнули по имени. Уже взявшись за ручку своей двери, Жариков обернулся. Тётя Паша?! Вот это да!
Прасковья Фёдоровна, кутаясь в байковый госпитальный халат, оглядела его и кивнула.
– Вижу, знаешь.
– Знаю, Тётя Паша, – улыбнулся Жариков. – Люся у тебя?
– А где ж ещё, – хмыкнула Тётя Паша. – Юрка-Мясник бушует ещё?
Жариков неопределённо повёл плечами.
– Сейчас к нему лучше не соваться, Тётя Паша.
– Ну и ладно, к утру остынет. Задирист он, да недолог в задоре. Тогда и пойдём, – она несколько раз кивнула. – А ты, Ваня, спать иди. Завтра с утра всё и сделаем.
И, повернувшись, пошла к себе. Жариков улыбнулся ей вслед. Если Тётя Паша что-то решила, то уже всё. Не отступит и сделает. И кажется, он знает, что именно она надумала. Что ж, может, это и впрямь наилучший вариант. Во всех отношениях.
