Дорога длиной в сто лет полностью

Наступило 19 ноября 1944 года. Почему эта дата запомнилась так четко, несколько ниже.

В этот день мальчику хозяйки делали обрезание. Узбеки — мусульмане. И если по иудаизму мальчику делают обрезание на восьмой день жизни, то у мусульман в 13 лет. (Привожу дословные слова мамы: «У мусульман этот обычай сохранен, а у евреев нет. Гене обрезания мы не сделали).

По поводу этого обряда небольшой экскурс в нашу семейную историю. В нашем дворе на Змиевской улице было несколько соседок, но я дружила только с Тасей и Нюсей. В особенности с Нюсей. Тася была бездетной простой русской женщиной, а Нюся была еврейкой. До переезда в Харьков они жили в городе Золотоноша. Мужа ее звали Соломон Владимирович, а я его звала Соломон-мудрый, каковым он в действительности и был. Нюсино имя по паспорту было Анна Абрамовна. Мы с этой семьей дружили, а после войны переписывались, так как они жили после эвакуации в городе Черкасы, тоже на Украине. У этой семьи было двое детей.

Старшего сына звали Дуська, а совсем маленькую девочку звали Феничкой. Феничка была очень серьезной девочкой, а Дуська был плаксивым мальчиком и года на четыре младше Лени. Вот этот Дуська прибегает к своей маме с плачем: «Почему у Лени пипка раздетая, а у меня одетая?» Лене в 1934 году обрезание мы еще сделали.

Вернемся к дате 19 ноября. Как я уже писала, на празднике обрезания было много вкусной еды, но у меня почему-то не было аппетита. В это время мы уже не голодали, слава Богу и машинке Зингер, но ощущение голода не проходило.

Меня не покидало чувство тревоги за Фиму.

До этого мы довольно регулярно получали письма от Фимы с фронта, а тут длительный перерыв. Почтальон не несет нам долгожданных писем-треугольников. Пару раз сходили с Аврумарном к Авдеевым, но они нас только утешали добрым словом. Даже доброе слово поднимало настроение и легче становилось на душе.

И вот то, чего мы боялись, произошло. Почтальон принес письмо от Фимы и, в тоже время, как бы не от него. В письме невероятное количество ошибок, даже в адресе и моей фамилии. В письме он написал, что ранен в голову и что опасность миновала. На этот раз мы с этим письмом снова бросились к Авдееву. Увидев у меня письмо, он обхватил меня и начал кружиться со мной по комнате, все время приговаривая, как он рад, что Фима живой. Что же касается бесчисленных ошибок, так это естественный результат контузии и что такое состояние быстро проходит.

Усадив нас к столу, он рассказал то, чего он раньше нам не говорил.

Некоторое время тому назад он получил письмо от своего сына, в котором тот написал, что Фима убит осколком в голову, и что они с другим солдатом бросили его на подбитый танк, уходивший в тыл, чтобы не оставить на поле боя. Он долго искал случая встречи с Аврумарном, чтобы ему, мужчине, рассказать о письме сына. А раз получено письмо, собственноручно написанное, хоть и с ошибками, то значит Фима будет жить.

(Дорогие мои дети, Лена и Виталий!

Это случилось 19 ноября 1943 года во время боя под городом Мишкольц, Венгрия.

Шел бой. Нас обстреливала немецкая артиллерия и все время свистели пули от работавшего пулемета. Осколки одного разорвавшегося снаряда раздробили мне череп. Я был бездыханен. Сражение было настолько интенсивным, что один из немецких снарядов даже повредил танк нашего сопровождения в бою. В бою самое безопасное место для солдата — это окоп или ячейка. Если их нет, то солдату следует как можно плотнее прижаться к земле.

Несмотря на это, пренебрегая опасностью для своей жизни, Саша Авдеев и Саша Машенцев оторвались от земли и понесли мое бездыханное тело к уходящему в тыл подбитому танку. Это было проявление такой дружбы, какая бывает только на фронте.

Ранение мое было таким, что оставь они меня на месте, я бы точно не выжил. Так что живу я и, следовательно, появились и вы благодаря моим фронтовым друзьям Саше Авдееву и Саше Машенцеву. Помните их!).