Удивительный наступал вечер, чарующий, навевающий легкий оттенок поэтической ностальгии даже на самые очерствелые души. Безымянный с удивлением подмечал в себе непонятное, давно забытое, радостно-тревожное состояние духа словно бы предвкушающее наступления чего-то нового, неизведанного и вместе с тем, несомненно, приятного. Оглядываясь по сторонам в поисках подходящего для обустройства ночевки места, он не переставал удивляться происходившим с ним переменам. Ведь всего несколько дней, проведенных в благословенных внутренних землях, до невероятности изменили его подозрительную, пребывающую в вечном напряжении и готовности ко всяким неожиданностям — малоприятным, по большей части, — душу. Отчасти это было связано с потусторонней, прямо-таки колдовской красотой водворяющегося вечера; отчасти — с остатками воспоминаний — постепенно тускнеющими, но всё ещё весьма свежими — о нескольких на редкость приятных (особенно по сравнению с годами, прожитыми в суровых землях Тартра) деньках, проведенных под гостеприимным кровом весельчака Гаргарона, деньках, немало скрашенных обществом дружелюбных и весьма пригожих служанок, каковых в хоттоле обнаружилось сразу три! А может, то было влияние неведомого ему доселе, но знакомого всем путешествующим чувства — чувства возвращающегося домой после долгой разлуки? И пусть у него нет настоящего дома и никто не ждет за накрытым столом его прихода — так по крайней мере считал сам Безымянный — это был его мир, его дом, земля, которую он считал частью себя самого, частью своей души.
Слева от дороги, бегущей на юг к Штормскальму, среди не очень густого соснового бора, практически лишенного подлеска, появился отчетливо просматривающийся просвет. Свернув в него, Безымянный через несколько десятков шагов очутился на небольшой, чуть вытянутой в сторону дороги полянке с крошечным, прозрачным ручейком, бегущим по каменистому руслу. Внимательно осмотревшись по сторонам, он пришел к выводу, что полянка образовалась не сама собой, а была кем-то специально приспособлена для нужд мимохожих путников: старые, поросшие мохом и наполовину сгнившие пни, осыпавшиеся трухой от легкого прикосновения — остатки срубленных давным-давно деревьев; надежно обложенное крупными речными голышами кострище — с землей, пережженной до черноты, и кусочками не осыпавшегося золой угля; груда хвороста, надежно укрытая от непогоды под раскидистыми лапами могучей сосны. Это ли не свидетельство чьей-то заботливости?
Заботливости, ха! Как же! Безымянный раздраженно фыркнул, озлившись на самого себя за не в меру подобревшие мысли. Так и станут заботиться о случайных прохожих неведомые устроители! Наверняка охотники или лесорубы заготовили себе удобную стоянку, чтоб было где отдохнуть и расслабиться после трудового дня. И, скорее всего, если как следует приглядеться, поблизости обнаружиться схрон с какими ни на есть припасами — ну не станут же они бегать в город за всякой надобностью! Вот, так и есть! Неподалеку от кострища, среди вылезших наружу сосновых корней, обнаружилась неглубокая ямка, наспех присыпанная землей и слежавшейся хвоей. Разворошив её подобранной палкой, он обнаружил внутри полную подозрительной буроватой жидкости флягу из тяжелого, небьющегося стекла в проволочной оплетке, набор точильных камней, затушенный шар-светлячок и ещё целую кучу разной, весьма полезной в обычной жизни и совершенно не нужной ему лично мелочи. Оставив в покое обнаруженную рухлядь и сконцентрировав все внимание на фляге, Безымянный откупорил сосуд, на всякий случай слегка отстранившись, принюхался и, вероятно полностью удовлетворившись результатами этой несложной процедуры, без долгих колебаний отхлебнул изрядный глоток из оставленной неизвестными бутыли. Крепость у неведомого пойла оказалась что надо, чего, к сожалению, нельзя было сказать о качестве и вкусе. Дешевый самогон весьма скверной выгонки — в самый раз для согрева холодными, ветреными ночами, — именно то, что требуется, чтоб не замерзнуть, но в то же время очень разумный выбор для людей, не желающих напиваться в стельку.
