Эти десять человек, окружившие его в молчаливом ожидании, были теми единственными «стариками» «ладони», которых ему удалось чуть ли не зубами выдрать из списка на перераспределение. Сколько же он бился с гроссмейстером Аакимом Сенисом в тщетной попытке отстоять свою «ладонь» от общей участи, постигшей их гарнизон, убеждал, уговаривал, умолял, даже грозил — разумеется, в меру и не выходя за рамки приличий, — всё тщетно! Четыре десятка — восемь кулаков — его бойцов, матерых приграничников, которых он лично отбирал и натаскивал долгие годы, ребят, каждому из которых он, не задумываясь, доверил бы прикрывать собственную спину (и не раз доверял!), разослали по всему филиалу — кого куда. А ему, вместо этого… Эх, хорошо хоть удалось отбрыкаться от всякого отребья, которое высокомудрые начальники спихнули в их гарнизон на «перевоспитание». Завзятые драчуны, пьяницы, откровенные психи, маньяки с горящими глазами, которым самое место в Легионе, а не у Барьера! И каких только придурков не оказалось в их цитадели! Да чего скрывать-то, ему ещё повезло — и немало: гроссмейстер Сенис скрепя сердцем разрешил-таки ему оставить своих лучших людей в ладони, да и с набором новичков сильно не неволил, не заставлял, как других, брать всех подряд. Эх, хоть и сволочной мужик Ааким, но добро помнить умеет! Не забыл старый змий, как Павилос спас ему шкуру в Киберине, как собственной грудью прикрывал зелёного парнишку, впервые оказавшегося в бою, а когда того зацепило случайным дротиком — вытащил на собственном загривке! Ничего не скажешь, все, что мог Ааким, для старого товарища сделал, только в том-то и беда, что мог он до обидного мало!
Оставалось надеяться, что опыта и сноровки этих десятерых хватит и экспедиция пройдет, не обернувшись бедой. Ведь кроме них Павилос мог положиться разве что на Серафима Эдуарда — нового штатного плетельщика их «ладони», присланного взамен Торни Соломона, дальнего родственника Дани, с которым они вместе провели в семьдесят седьмой цитадели полных три десятилетия. Все остальные были желторотыми пацанятами, только-только из академий. А ваятеля им, разумеется, не полагалось — лёгкая штурмовая ладонь, чтоб её… Благо, что Серафим оказался толковым малым и неплохо разбирался в своем деле, не то, что в иных ладонях, которым подсунули или откровенных слабаков, способных воспроизвести разве что самое простенькое плетенье, или дурней, опасных больше для себя, чем для врагов.
«Треклятое перераспределение, — мысленно посетовал Павилос уже в который раз. — И надо ж было ему произойти чуть ли не накануне этого дурацкого задания!»
Перераспределение, или, как это значилось в официальных документах, «ротация», было недавней выдумкой Патриархата — введенная всего лишь два года назад. Но оно уже успело набить оскомину многим гроссмейстерам и немало подгадить массе простых конфедератов. В соответствии с этой идиотской доктриной, направленной якобы на «укрепление боевого духа», «усиления боевого братства» и «ускорения обмена военным опытом между подразделениями», каждый год треть выбранных — в соответствии с особой инструкцией, заверяемой лично патриархами регионов, — соединений, вынуждена была менять свой личный состав на людей из других регионов и новичков чуть не полностью. По мнению патриархов, это способствовало улучшению взаимопонимания и усилению личной ответственности рядовых конов не только за тот регион, где проходила служба, но и за весь филиал. Может, так оно и есть в действительности, вот только лично ему, Дани Павилосу, от этого совсем не легче. Особенно в той ситуации, в какой он сейчас оказался. Экспедиции в Тартр всегда несли в себе огромную степень риска, ведь никогда нельзя быть уверенным, что ждет тебя здесь за следующим поворотом, но, когда вдобавок за спиной у тебя четыре десятка юнцов, впервые оказавшихся в Запределье, — это уже не риск. Это кошмар, в любой момент готовый обернуться гибелью… Если повезёт.
Мысленно сморщившись от уже ставшего привычным чувства несправедливости и потери, он обежал взглядом своих людей, сетуя про себя, что не может видеть их лиц. Хотя что он мог бы в них разглядеть, даже не будь этих идиотских шлемов? Бесстрастные маски — ровно такие же, как и у него самого, — давным-давно стершие, изгнавшие истинные чувства и заставлявшие выглядеть людей, словно изваяния. И все же ему было бы легче смотреть парням в глаза, а не в эти опостылевшие забрала.
