Постепенно слова начали сливаться в один, восходящий к моему необрадованному разуму тоскливый гул, почти физически мешающий и думать, и идти. Вероятно, в этом далеко запрятанном от случайных глаз месте собрались те из отверженных, у кого остались на душе не ярость и месть к жестокому для них миру, но лишь жалкая боязливая ненависть за старые обиды и отчаянный страх перед новыми. Те, кто возможно боялся даже своих братьев по Ордену, прячась в спасительной для них темноте от всего алчного мира и не находя в этом даже доли утешения для своих обид. И даже сейчас, когда перед ними был их общий враг, они не решались атаковать его всеми своими силами, довольствовавшись наименее рискованной (и так и не удавшейся) попыткой избавить от меня свои презренные огнём владения.
Голоса не смолкали, но я уже потерял к ним интерес, противник оказался слишком слаб для моего внимания к нему. Постепенно освоившись в изысках местной архитектуры, я всё более и более уверенно продвигался к, как хотелось бы думать, выходу во что-либо более светлое и тихое, нежели здешний пейзаж.
И мои старания не остались без желанной награды. После очередного недостойного Хозяина Пути прыжка, я очутился на удивительно сравнительно-ровном лестничном пролёте, который спокойно и размеренно провёл меня к узкому лазу, практически норе, окаймлённой тяжёлыми камнями. Издав горестный стон, я, пересилив неудачно проснувшуюся гордость и встав на колени, пролез в этот воровской проём. Лезть мне пришлось не менее пяти минут, за которые я успел проклянуть каждый сантиметр моего долгого пути. По дороге в лицо лезла непонятно откуда взявшаяся здесь трава, к тому же было довольно сыро. Но, слава огню, и эта нижняя тропа подошла к концу.
Я влюбленно вывалился в абсолютно непонятно как оказавшееся здесь место. Это был сад. Его тускло, но решительно освещали неузнанные мной наросты на стенах и далёком потолке-своде этой, по меньшей мере, огромной пещеры. Не спеша поднявшись, и, по краю сил, отряхнув с себя грязь и ненужную сейчас злость, я окинул взглядом моё новое и, как мечталось, очень временное пристанище.
Нет, это точно был сад, причём сразу было видно, что о нём нежно и трепетно заботились. Но сложно сказать, шло ли ему это на пользу. Всё то, чем был славен Орден Отверженных, предстало перед моими глазами уже не через лица и обработанный камень, но через лик самой природы. Низкие кривые деревья будто хотели забиться поглубже в землю, опустив в неё свои жидкие кроны. Лежащие у их подножий раскидистые кусты с невыносимо яркими цветами, с поникшими бутонами, казалось стремились попасть на романтический вечер двух безумных сердец. Даже трава не уносилась вверх, а извивалась и ластилась к земле, боясь или ленясь оторваться от неё.
Насладившись открывшейся мне картиной, я, как водится, крайне осторожно двинулся вглубь местной флоры по неширокой, но зато не сильно заросшей тропинке. Запертая в замке безумия растительность встретила меня той же настороженностью, как и я её. Здесь было мало естественных цветов, которыми заставляет восторгаться нас природа. Обыкновенно-спокойного зелёного я не встретил вообще, вместо него свою нишу заняли кричаще-салатовый и дрожаще-изумрудный, который почему-то казался темнее чёрного. Да и как раз чёрного здесь хватало с избытком. Чёрно-фиолетового, чёрно-багрового, чёрно-серого и их не менее сумасшедших собратьев. С многих деревьев обречённо свешивались большие, разноцветные, налитые безумием плоды. Их круглые бока, словно расплывшиеся глаза, изумлённо смотрели на меня. Один из них неожиданно упал мне прямо под ноги, и я наступил на него. С гнилым треском он рассыпался под моим сапогом на сотни осколков, которые замерцали увядающим блеском. И на весь этот растительный пандемониум падал бледно-лиловый свет многочисленных естественных фонариков этой пещеры.
Неожиданно, в относительной тишине прозвучал резкий неприятный крик, который явно принадлежал птице. Как ни неприятно мне было пробираться через местную флору, но с местной фауной мне хотелось встречаться ещё меньше. Однако, большинство наших желаний оказываются, как правило, слабо востребованными. Тропинка вывела меня на небольшую полянку, в центре которой стояло довольно высокое и очень ветвистое дерево. На одной из её крепких, петлеобразных ветвей и сидела та самая потревожившая меня птица. Она была как будто младшим братом дерева — такая же крупная, тёмная и притягивающе уродливая. Её длинный, узкий клюв как раз раскрывался в преддверии нового крика, а широкие ободранные крылья с лёгким шумом хлопали по голодным бокам. Дикий крик снова резанул меня по ушам, а в глаза устремился острый хищный взгляд её единственного глаза. На месте второго глаза зияла дыра, казавшаяся похожей на локальную бездну.
