— Я и забыла дать тебе чего-нибудь поесть, — вспомнила она и, достав из-под матраца большой ключ, направилась к сундуку. — Я слышала, что ты собираешься приехать, и давно припрятала для тебя кое-что.
Она вложила ключ в обведенную ромбом золотистой жести скважину замка, и замок запел грустным переливом упругих пружин.
— Другого не могу подать тебе сейчас, большая сакля закрыта. Попробуй — это свадебное угощение! Тут одна семья справляла свадьбу, а их девочка украдкой принесла свою долю. За ту малую ласку, которую я уделяю им, все соседские дети готовы для меня душу отдать. Если б и взрослые были такие, как дети… — говорила Айшет, ставя перед Биболэтом тарелку домашней халвы и печенья.
Биболэту не хотелось есть, но, чтобы не огорчить сестру, он попробовал ее угощения. Айшет сидела, бросая на брата робкие взгляды, и, наконец, решилась:
— Лэт, я хочу спросить тебя… Только аллахом заклинаю, скажи всю правду!
— У меня нет тайн, которые нужно было бы скрывать от тебя. Спрашивай!
— Я слышала, ты в коммунисты записался… Правда это?
Биболэт удивленно вскинул голову:
— А тебе почему кажется, что я стану скрывать, что я коммунист? Разве в этом есть что-нибудь плохое?
— Не надо, не записывайся! И наши не хотят…
— Э, да тут, оказывается, целый заговор против меня! — рассмеялся Биболэт и круто обернулся на стуле лицом к сестре.
— Не заговор, но отца и маму это беспокоит: ты у них единственный…
— Тебя-то, Айшет, кто так напугал коммунистами? Ну, я понимаю: отец и мать — старики, держатся за старый мир. Но ты-то чего боишься? Вот ты только что говорила о рабском своем житье в семье. Но не одной тебе так плохо. Беспросветная жизнь калечит почти всех адыгейских женщин. И как ты думаешь, с кем надо итти? С теми, кто душит тебя, или с коммунистами, которые хотят сделать жизнь светлой?
Айшет упрямо держалась своего:
— Может, у них на сердце плохого и нет ничего, может и хотят они добра бедным, но если ты запишешься, восстановишь всех против себя. Не забывай, что тебе надо содержать наших стариков… Не записывайся, прошу тебя, мой дорогой, единственный, свет очей моих! Пожалей родителей и меня!
— Айшет, я не узнаю тебя: по-твоему, выходит, что надо трусливо сидеть около своего очага, а не бороться вместе с коммунистами за правое дело?
— Да, я отчаялась за тебя, за себя и за стариков. Если бы ты был на моем месте!.. Ведь кроме тебя у нас ни радости ни надежды нет в жизни. В беспросветной нашей жизни лишь одна радость — ты.
Со двора донеслось мужское покашливание, звонкие шаги приблизились к горнице.
— А, нысэ! Не легла еще спать?
— Нет! — ответила Айшет, вставая. — Это Золотой Всадник, — тихо пояснила она брату, направляясь к двери.
— Конь Биболэта на гумне, а в кунацкой его нет. Не у тебя ли он?
— Нет, его здесь нет, — пошутила Айшет, открывая дверь, и, услышав разочарованное: «Где же он?», прибавила торопливо:
— Здесь, здесь! Заходи!
— Нет, скажи, пожалуйста, каким это вдруг таинственным ночным наездником вынырнул ты? Уж не подружился ли с нашими ночными наездниками?
Юсуф, как буря, ворвался в комнату, улыбаясь во весь свой широкий и пухлый рот.
— А что же, и нам надо немного понаездничать, довольно уж им одним кичиться своей удалью! — пошутил Биболэт, поднимаясь навстречу Юсуфу.
— Вот было бы замечательно, если бы ты пристал к конокрадам, а я бы записался в коммунисты вместо тебя. Ух, и погонял бы я тогда тебя, как затравленного волка! Нет, серьезно: вы, коммунисты, так взялись за наших «джигитов», что-им житья не стало! — весело хохоча, говорил Юсуф и вдруг отступил назад, привычным движением сбил свою каракулевую шапочку на затылок и, глядя словно издали на Биболэта, воскликнул:
— Бог мой, каким внушительным адыгейским мужем ты нарядился! Оказывается, не зря наши конокрады пищат от страха перед коммунистами; у тебя такой воинственный вид, что ты хоть кого можешь напугать.
— Да, конокрадам или бандитам лучше не попадаться к нам в руки! — невозмутимо отразил шутку Биболэт. — Коммунисты умеют и народный костюм носить, умеют и конокрадов уничтожать. Подожди, ты еще узнаешь коммунистов.
— В самом деле, Лэт, — сказала Айшет, касаясь рукой подола черкески, — я сейчас только заметила, как идет тебе адыгейский костюм.
— Э, тут целая история вышла! — улыбнулся Биболэт. — Как только я приехал в аул, пришел старик Хаджимет. Я вышел ему навстречу, протянул руку. Он не принял моей руки и уставился на меня с самым свирепым видом. Когда я его спросил: «Чем я заслужил твое осуждение, Хаджимет?», он сказал: «Ты очень хороший парень и очень хорошо сделал, что вернулся домой проведать нас, стариков. Но вот твой головной убор я нахожу непристойным. Если уж вашей семье не под силу найти для тебя адыгейскую шапку, я подарю тебе свою старую шапку». И с этими словами кончиком костыля сбил с моей головы клетчатую кепку. С тех пор мою кепку заперли в сундук. А когда я собрался сюда, отец выпросил адыгейскую одежду у соседей и настоял, чтобы я непременно в ней ехал.
— Очень правильно поступил с тобой Хаджимет! — серьезно, без тени усмешки сказала Айшет.
