Курчавая черная головка отрывается от ее груди. Шаловливо упираясь ручонками, ребенок долго, сосредоточенно смотрит на мать и вдруг весь светлеет от ясной улыбки, пытается что-то сказать. Получается: ба… ба… И белый мазок материнского молока на его губах вздувается таким же вот чистым матово-голубым пузырьком.
Лицо Айшет при воспоминании о сыне озаряется тихой радостью… Но тут же вспоминаются неприязненно сжатые блеклые губы свекрови, слова Хаджи, отравленные скрытым ядом… Лицо ее тускнеет, вздох вырывается из груди. «Почему белый свет устроен так, что и улыбка ребенка не способна согреть душу…»
Свое положение в семье Айшет часто сравнивала с жизнью Ивана — и не видела разницы. Находила даже, что положение Ивана лучше: «Он все же волен итти, куда хочет… А я и этого не могу, должна провести всю жизнь запертая в сакле».
Капризная корова сердито оглядывалась. Отягченная думами о своем горьком, наболевшем, Айшет забыла об осторожности. Внезапным ударом ноги корова выплеснула полведра молока…
Расстроенная, со слезами обиды на глазах, проклиная корову и свое житье вместе, Айшет принялась отряхивать мокрый подол. В это время из-за сакли появилась стройная фигура Хусейна. Айшет залюбовалась им.
«Далекий краше, чем близкий…» — оформился в ее мозгу давно подведенный итог совместной жизни, накапливавшийся с первого года замужества. Грубоватость Хусейна и суровость его характера изо дня в день убивали в Айшет единственную радость ее жизни — любовь к мужу. Но, страшась потерять чувство к единственному, с которым предстояло прожить всю жизнь, Айшет себе самой не признавалась в этом.
«А все-таки он лучше многих», — мирилась она, вспоминая еще более бедную радостями жизнь женщин, с которыми ей приходилось общаться.
Хусейн шел в конюшню, стыдливо нагнув голову, избегая встречи с кем-нибудь из старших: старшие не должны были видеть, как он выходит из горницы своей жены. Айшет встала за корову. Она хорошо помнила, как старшая сноха корила ее за теплую улыбку Хусейну: «Как вам не стыдно, нысэ! Должно быть, вам ночи нехватает, что вы и днем заигрываете друг с другом».
— Вернись скорее в дом, ребенок плачет, — бросил скороговоркой Хусейн, проходя мимо.
Айшет поспешила в большую саклю. Там никого не было. Прикрыв подойник ситом, она побежала в свою горницу. Ребенок заливался плачем в колыбели. Она взяла его на руки, маленький мужчина успокоился, но все еще обиженно тер кулачками заплаканные глаза и требовательно тянул:
— Па-пу![11]
Айшет кинулась к чашкам, стоявшим на почерневшей от мух полке. С вечера там оставалась полная миска молока, но теперь миска была пуста. Тогда она повернулась к висящим на деревянных крюках черным полушариям прикрытых казанов с молоком — святая святых старухи, властительницы дома, к которым без ее ведома не смела притронуться ни одна из снох.
«Неужели, если я возьму для ребенка, будут бранить?» — подумала Айшет и с внезапной решимостью посадила мальчика наземь. Он не замедлил разразиться ливнем слез. Подхлестываемая плачем ребенка, Айшет зачерпнула несколько ложек молока, разбив слой плотно застывших густых сливок. Собственный голод легкой тошнотой поднялся в ней изнутри. Но Айшет помнила, что съесть что-нибудь раньше других будет таким нарушением адата, которое никогда ей не простят.
Айшет кормила ребенка, когда свекровь вернулась с кумганом[12].
Это была жалкая старуха, вечно стонущая от бесчисленных болезней. Айшет иной раз брало раскаяние за ненависть к свекрови, когда она воочию видела ее дряблое, мертвенно-бледное лицо, и она давала себе зарок переносить все обиды, чтобы хоть сколько-нибудь облегчить последние дни старухи. Но, наталкиваясь на непримиримую и своенравную жестокость свекрови, Айшет вновь ожесточалась.
Свекровь грозно прошла мимо Айшет, мельком бросив неодобрительный взгляд на ребенка. В это время пришла за молоком соседская девочка. Уже месяц, как соседи, в ожидании приплода от своей коровы, брали у Бехуковых молоко к утреннему чаю. Каждое утро прибегала от них эта босоногая девочка с тоненькой косичкой и так же, как и сегодня, застенчиво становилась у дверей. Молча брали у нее кастрюлю, наливали с разрешения старухи молока, и девочка стремительно исчезала, радуясь, что исполнена неприятная обязанность.
Сегодня старуха внесла некоторое изменение в молчаливый порядок отпуска молока.
— Пришла, моя хорошая? — спросила она с фальшивой добротой.
— Да… — чуть слышно выдавила девочка, смущенно помявшись на месте.
— Налей-ка ей, — обратилась старуха к старшей снохе, которая только что вошла с охапкой дров.
Та сняла неприкосновенный казан и… метнула торжествующий взгляд на чашку, которая стояла перед ребенком Айшет.
— Аллах да накажет меня!.. Кто же трогал молоко? — ехидно спросила она.
— Я взяла несколько ложек, чтобы успокоить ребенка, — объяснила Айшет, чувствуя, как вся кровь бросилась к лицу.
Старшая сноха сделала вид, что ей очень стыдно за младшую.
— У нас и спрашивать перестают! — сказала свекровь голосом, явно предвещающим грозу.
