— Наш гость, мы тебя не стали бы обвинять ни за то, что не работаешь с лопатой в руках, ни за то, что аул не присылает нам угощения. Но есть одно дело, из-за которого мы непременно с тобой поссоримся…
Биболэт, удивленный, остановился, опершись на лопату.
— Я не знаю никакого дела, из-за которого мы могли бы поссориться с тобой, Бат. Чего только не сделаю я для такого, как ты, честного труженика! — искренне сказал он.
— Так-то оно так. Но все-таки мы неизбежно с тобой поссоримся… У меня на сердце, видишь ли, легло большое желание… — Бат хитровато улыбнулся. — У меня появилось неотступное желание поддеть своим ножом какого-нибудь теленка…
— Е-е, это совсем не годится! Вот тут мы на самом деле поссоримся! — протянул Биболэт не шутя. Он догадался, что старик в шутливой форме подъезжает к нему с просьбой зарезать какую-нибудь скотину, и косо посмотрел на большой нож в кожаном футляре, что висел у пояса Бата. — И так уж достаточно скотины в ауле порезано. Половина аула осталась без дойных коров.
Но Бат и не думал сдаться.
— Я и сам знаю, что это нехорошо, потому и говорю, что мы поссоримся… — сказал он, впрочем несколько разочарованно. — Но повторяю тебе, это желание так захватило мое сердце, что я не могу удержаться: если я не зарежу, мой нож сам выскочит из ножен и вонзится в горло какого-нибудь теленка… — Он добродушно засмеялся, и Биболэт успокоенно подумал, что Бат и в самом деле шутит.
К ним подошел Шумаф — его участок был рядом. Он, приложив ладонь к глазам, пристально смотрел на дорогу. Все обернулись в ту же сторону.
Группа ребятишек шла из аула по направлению к канаве. Трое передних несли что-то, покрытое белым.
— Да помилует меня аллах, что это такое? — с любопытством сказал Бат, напряженно щуря глаза. — Неужели в ауле вспомнили старый обычай и посылают нам угощение?..
Все недоумевали и, прекратив работу, смотрели на приближавшихся ребят. Те подошли и поставили принесенные ими подносы перед одним из тех молодых людей, что, работали впереди. Тот заставил их снова поднять ношу и показал на Бата, как на старшего в группе. Сам же не спеша направился вслед за малышами.
Этот широкоплечий, густобровый парень ступал уверенно и мягко, — видимо, он принадлежал к породе тех молчаливых, крепких людей, мужество и твердость которых бывают спрятаны глубоко внутри. Подойдя к старшим, он остановился, немного смущенный.
— Что это такое, Довлетчерий? — обратился к нему Бат. — Какая новость сопровождает эти подносы?
— Что принесено, вы видите сами, — сдержанно ответил парень. — Но к этому присоединены еще кое-какие слова. Послушайте их и дайте, как старшие, должную оценку.
По лицу Довлетчерия видно было, что здесь таилась какая-то неприятность.
— Скажи же, какие слова присоединены к этому? — сказал Бат нетерпеливо. — Каковы бы ни были слова, но это единственный человечный поступок аула по отношению к нам, работающим здесь, — добавил он.
Глаза у Бата загорелись, в голосе его слышалась стариковская медоточивая благодарность к тем, кто прислал угощение. Он весь оживился, ему хотелось как можно скорее обойти традиционные формальности и воспользоваться правом старика отведать угощение первым. Однако права старшинства обязывали Бата и к сдержанности, которая давалась ему сейчас с трудом.
А тут еще Довлетчерий, с обычной своей медлительностью, намекал на какие-то обстоятельства, которые угрожали осложнить и затянуть процедуру угощения!
— Вели малышу повторить слова, которые были сказаны при посылке этого угощения, — повторил Довлетчерий все с той же таинственностью.
— Кто, сынок, прислал это? — спросил Бат старшего из ребят, принесших угощение.
— Прислала Кутас.
— Кто эта Кутас, чья она?
— Кутас — дочь Моса Пченитлеко. Не так ли, малыш? — сказал кто-то из взрослых.
— Да, она, — ответил мальчик.
Тем временем сюда подошли и все остальные парни, рывшие канаву, и с ними Тыху, работавший на самом отдаленном участке.
Когда назвали имя девушки, приславшей угощение, Тыху подошел к Биболэту и, тихо дернув его за рукав, шепнул:
— Дочь кулака, невеста Довлетчерия…
Бат, между тем, продолжал допрос малыша:
— Что же ты должен передать на словах?
— Про это мне велели сказать Довлетчерию наедине.
— Тогда и мы не должны слышать слова, которые предназначены для одного Довлетчерия, — сказал Бат, оборачиваясь к парням.
— Нет, вели ему сказать, — настойчиво требовал Довлетчерий. — Эти слова я уже слышал. Пусть теперь повторит, чтобы все слышали.
Обратившись к мальчику, он добавил:
— Скажи, малыш, скажи при всех те самые слова, которые она передала мне.
Мальчик немного помялся и сказал:
— Кутас мне велела, чтобы я вот что передал Довлетчерию: «Жалею тебя за то, что тебя заставили, как арестанта, рыть канаву. Я не знала, что у тебя так мало мужества и сознания собственного достоинства. Пошла бы выручать тебя, но женское мое платье сковывает мою волю…».
Присутствующие переглянулись. Установилось длительное молчание. Первым его нарушил Бат.
