Биболэт чувствовал, что наступает решительный момент. Бесконечно медленно, мучительно текли минуты. Наконец молчание было нарушено: из рядов поднялся аульчанин, одетый в выцветший, заплатанный бешмет, с кушаком из пестрой материи. На голове у него — низкая барашковая папаха со слипшимися пучками шерсти, щеки выбриты, темнеет только острый пучок козлиной бородки.
Он окинул зал вопрошающим взглядом, кашлянул и заговорил:
— Наш гость, хоть ты и молод, но пристыдил нас по заслугам. Мы дали одурачить себя тому, кто всю жизнь обманывал и обирал нас. Мы болели душой за неполадки в нашем колхозе, но сознание наше дальше этого не пошло. Если спросишь, есть ли у нас обида в душе, то, надо признаться, — есть. Я уже отчаялся было когда-нибудь увидеть наше дело налаженным. Я расскажу печаль своего сердца. Некоторые из тех, кто подал заявление о выходе из колхоза, теперь говорят, что их насильно принудили войти в колхоз. Я лично охотно, одним из первых, вступил в колхоз. Я прожил больше шестидесяти лет. Всю жизнь царапал землю как мог, но от этого неустанного труда не видел проку. Я не мог подняться выше радости иметь кусок хлеба на пропитание, и то не вдоволь. Когда мы в позапрошлом году увидели урожаи объединившейся группы аульчан, сердце мое склонилось к такому порядку жизни. И как только начали объединяться в колхоз, я с радостью раньше всех вступил туда.
Я имел одну лошадку, невзрачную, вислобрюхую, круглую, как арбуз. Мы со старухой привыкли к этой лошадке, и сама она полюбила нас. С ладони я кормил ее. Когда выходил из дому, она радостным ржанием встречала меня, — как член семьи стала она у нас, сроднились мы с ней. Когда решили объединиться в колхоз, я почистил хорошенько свою лошадку, смазал дроги, починил упряжь, все приготовил честь-честью, привел в колхоз и отдал от чистого сердца, — нате, мол, на наше счастье, на совместную счастливую работу. О, дорогой наш гость! По твоим поступкам, по твоим словам мы чувствуем, что в твоем сердце нет зла против человека. Аллахом заклинаю тебя, пойди хоть раз взгляни на мою милую лошадку — во что ее превратили! Один скелет остался. С болью в сердце я терпел, выжидал — может, еще наладится — и, наконец, не выдержал и приготовил заявление о выходе из колхоза. Однако старый путь, куда мне предстояло возвратиться, не сулил мне ничего хорошего. И новый путь, который я избрал, тоже казался мне безнадежным. И вот я не знал уж, куда и повернуть. Носил и ношу до сих пор свое заявление в кармане. Бумажку уже истер. Вот она! — Он достал из кармана истрепанный клок бумаги и потряс им перед собравшимися. — Теперь же, когда ты внушил нам надежду, что дело все же наладится, я свое заявление уничтожаю. Я готов по мере сил делать все, что могу. Другие пусть скажут за себя. Ты просишь старика, который бы доглядывал за молодыми, подводящими воду к парникам. Я готов туда пойти, если пригожусь Не потому у нас разладилось дело, что мы не хотим колхозной жизни, а потому, что мы не умеем ее строить. Если вы, грамотные, опытные люди, поможете нам, мы готовы работать, не жалея сил. Вот что я хотел сказать, наш гость! — окончил старик и сел.
Выступление старика словно прорвало плотину молчания. После него аульчане стали подниматься один за другим. Откровенно, не щадя ни себя, ни других, они выкладывали свои обиды, горечь, стыд и недовольство. Заканчивали почти все одними и теми же словами: «Если колхозное дело можно как нибудь наладить, — мы готовы наладить его».
Неожиданно в зале поднялась суматоха. Группа новых посетителей протискалась сквозь толпу у входа. Она прошла и гуськом остановилась среди зала. Во главе странной делегации стоял старичок в изношенной шапке, которая когда-то была каракулевой. Из-под пиджака у него виднелась рубаха. Адыгейские штаны, наподобие галифе, сужаясь книзу, плотно облегали тонкие, как палки, ноги. Бритый, морщинистый, с длинными, когда-то выкрашенными, а теперь выцветшими усами, в широком пиджаке и в узеньких штанах, он был похож на старого озябшего воробья. Один глаз у него постоянно щурился, что придавало ему шельмоватый вид.
Биболэт с невольным удивлением рассматривал старика пытаясь определить, что тот должен собой представлять. Это не труженик. И не обедневший уорк. Не принадлежал он, конечно, и к привилегированной или богатой семье. Может быть, это один из картежных игроков и бездельников аула? Но по возрасту трудно было бы ему это приписать. Скорее всего черты всех этих групп соединены в странном старичке. Одно было ясно для Биболэта: старик не принадлежал к людям с чистым сердцем.
Биболэт ждал, что старик заговорит первым. Неожиданно он услышал голос крепкого, черноволосого мужчины, стоявшего сзади старика:
— Мы слышали, что вы, отделившись от аула, тайно обсуждаете вопрос о колхозе. Мы хотим знать, к какому решению вы придете. Можно ли нам послушать?
— Кто вас прислал? — спросил Биболэт.
— Кто же может прислать! Аул прислал.
— А собравшиеся здесь — не аул?
— Разве это можно сравнить с аулом! И половины аула здесь нет.
— Так вас прислал целый аул?
