Огороженный новеньким забором, уютно выделялся в ряду соседних дырявых плетней двор Бехуковых. Всегда был полон зерном их красный, под зеленой крышей, амбар, а баз не вмещал всего скота — крупного и мелкого. Косяк кабардинских лошадей поддерживал уоркское достоинство семьи. В летнюю страдную пору бехуковские мажары развозили батраков, двор наполнялся перестуком отбиваемых кос, оглашался горластым пением батрачек…
Глава Бехуковых, Хаджи, принадлежал к группе тех набожных седобородых завсегдатаев мечети, перед которыми благоговели верующие адыгейцы. Он прикидывался почетным стариком, отрекшимся от всего мирского и готовящимся к загробной жизни. Но хоть и обратился сердцем к аллаху Хаджи, он, вопреки своей святой славе, выглядел молодцевато, никогда не забывал своего уоркского происхождения и часто наказывал своим сыновьям:
— Помните, что вы от достойных людей произошли! Не водитесь со всякими пшитлями, держите себя достойно.
Если заваривалось в ауле какое-либо кляузное дело, неизменным участником его оказывался воинственный, властно постукивающий костылем Хаджи.
Адыге обычно воздерживаются от злословия по адресу стариков. Если иногда и заходила речь о молодости Хаджи, аульчане отделывались добродушными намеками: «В свое время был бравым… достаточно понаездничал…», что означало — занимался конокрадством.
В своем доме Хаджи распоряжался полновластно. Три взрослых сына могли бы сами вести все хозяйство, но, как ни настаивали они, чтобы отец занимался только своим почетным судейством и молитвами, старик ни за что не хотел выпускать из рук управление домом, настойчиво вмешивался во все мелочи, восстанавливая этим против себя сыновей.
Нельзя сказать, что Хаджи был бесполезен для дома. Он общался с людьми, терся вокруг правления, а впоследствии и аулисполкома, играл не последнюю роль в выборных группировках. Поэтому во время раздела земли, лесных делянок и раскладки налогов Хаджи какими-то неведомыми путями добивался существенных выгод и облегчений для своего дома.
Старший сын ублаготворил родителей, жену он взял из семьи уорков. Но следующий, Хусейн, самый видный и смышленый, огорчил их, женившись на сестре Биболэта — Айшет.
— Надо было равную себе брать, — сказали степенные старики.
Женщины особенно яростно осуждали Хусейна за женитьбу на девушке из бывших холопов. Лишь молодые друзья Хусейна одобрили его выбор:
— Что бы ни говорили, а хорошую и красивую подругу взял себе Хусейн.
Хаджи решил было вовсе не пускать в дом ни сына, ни невестку. Вмешались старики и кое-как уговорили его. Однако с тех пор Хусейн сердцем отбился от дома: он не мог простить родителям их жестокости и пережитых унижений и неприятностей.
В семье Бехуковых лишь младший из сыновей, Юсуф, — он когда-то учился вместе с Биболэтом одну зиму в соседней русской станице, — встал на сторону молодых. Породнившись. Юсуф и Биболэт подружились особенно крепко, и только они двое поддерживали родственные отношения; родители же Биболэта не хотели простить Бехуковым оскорблений, нанесенных их дочери.
В пору сладкого предутреннего сна Айшет проснулась от крика Хаджи. Старик вернулся с утренней молитвы и теперь выгонял забредшую во двор чужую корову. Крик его раздавался в тишине двора, то приближаясь, то удаляясь, и вдруг зазвучал у горницы Айшет, стоявшей отдельно от большой сакли[9] — кухни.
— И вилы опять здесь оставили! — сердито ворчал старик. — Еще напорется скотина.
Вилы со звоном вонзились в песок.
Свекру не полагалось стучать прямо в горницу, так как, по обычаю, он не мог ни видеться, ни разговаривать со своей снохой. Поэтому он всегда будил ее как бы не относящимися к ней выкриками, для которых всегда находился повод и в которых Айшет всегда чувствовала большую нелюбовь к себе.
— Ах, проспала скотину!.. — всполошилась Айшет и, отодвинув край занавески, выглянула в окно. Было еще рано.
«Чего же он разоряется?» — неприязненно подумала она, осторожно выскользнула из-под одеяла, торопливо поправила волосы, придерживая одной рукой раскрывшуюся на груди сорочку.
Хусейн спал.
В горенке от спущенных ситцевых занавесок стоял полумрак. Возле кровати стояла колыбель, в которой спал сын. Его легкое дыхание, колыхавшее накинутую на личико кисею, теплой радостью отдалось в груди Айшет.
— Родненький мой, — пролепетала она. — Единственная радость моя!..
Хаджи все еще носился по двору.
Айшет скрипнула дверью, давая знать старику, что ей надо выйти. Хаджи быстро удалился, громко бросив как бы в пространство:
— Скотина отстанет от стада!
Холодное, в сизом налете густой росы, дымилось осеннее утро. За вербами рдел небосклон, в румяном жару рождалось солнце. Мычание коров и рев буйволов разносились над аулом. Соседская буйволица, недавно отелившаяся, в безысходной тоске по своему черненькому буйволенку заглушала ревом всех остальных. Вороны, прислушиваясь к этому реву, смотрели с верхушек верб на Айшет. Они ждали утреннего мусора, рассчитывая на случайный жирный кусок. Батрак Иван чистил конюшню, вздымая клубы теплого навозного пара.
