Привычным движением Айшет зябко скрестила на груди руки и бесшумной от мягких чувяк походкой направилась к большой сакле, стараясь не попасться на глаза Хаджи.
Недовольная свекровь, зловеще надувшись, отгребала в очаге уголья из-под золы. В утренних сумерках она, в завязанном рожками платке, походила на ведьму.
Свекровь даже не взглянула на невестку. Ядовито сжатые блеклые ее губы знакомым холодом резнули сердце Айшет.
Красными пятнами засверкали угли, задымились набросанные щепки. Свекровь встала, хрустнув коленями, и пошла к двери, но, увидев входившую старшую нысэ[10], остановилась.
— А, нысэ! Принеси немного сухого хвороста, ни лучинки нет в доме, нечем даже огонь развести… — И, проходя обратно мимо Айшет, сокрушенно добавила: — Что же делать, надо нести тяжесть, взваленную на плечи аллахом…
Айшет ополоснула холодной водой ведро и, не сказав ни слова, вышла.
Баз дышал тепловатым паром навоза. Коровы, увидев Айшет, замычали. Галки, важной поступью гулявшие по исклеванным спинам буйволов, поднялись и с недовольным криком перелетели на крышу сарая.
Айшет подоила трех коров. Оставалась последняя, бурая — самая норовистая. Выпущенный теленок встряхнулся от утренней свежести и, задрав хвост, стремительно кинулся к вымени матери. Подождав немного, Айшет принялась оттаскивать теленка, но он не давался.
Работник Иван, проходивший мимо с большим навильником сена, остановился и сказал:
— Давай, нысэ, я привяжу! — И, взяв теленка за ошейник, оттащил его к плетню.
— Спасиб, Иван, спасиб! Телка большой стал, моя сила нехватайт с ним… — тепло поблагодарила Айшет.
То, что Иван, который на просьбы обычно отвечал недовольным ворчанием, сам догадался помочь ей, особенно ее тронуло. Мало она видела людей в этом доме, которые проявляли бы к ней такое человеческое внимание.
Но Иван был еще менее избалован человеческим вниманием в доме Хаджи. Обособленной, тяжелой жизнью жил он у Бехуковых. Никого не интересовало, как он живет. Ночевал он то в конюшне, то на сене, то на мажаре, короче говоря, там, где его застигала ночь. Сирота Иван вырос среди адыгейцев и, как помнят все, был вечным батраком. Работал Иван, как вол, но не прибавлялось у него ничего — ни одежды, ни имущества. В угрюмом молчании влачил он свою долю. Казалось, все чувства притупились в нем настолько, что он перестал различать горе и радость, любовь и ненависть.
В воскресенье Иван исчезал и возвращался к вечерней уборке лошадей навеселе. Обычно всегда молчаливый, он в таких случаях становился необыкновенно словоохотливым.
Революция доходила до его невольничьего закутка медленными шагами. Лишь постепенно начал он сближаться с аульными батраками и беднотой.
Была у Ивана неостывающая ненависть к одному человеку в ауле — к Хаджи Бехукову. В трезвом виде он побаивался его и молчал, но навеселе больше всего приставал именно к Хаджи. В последнее время Иван начинал пугать своего хозяина прорывающимися и в трезвом виде словами о конце власти Хаджи, о союзе батраков, куда Иван грозил записаться.
— На минутку, хозяин!.. — с самым серьезным видом останавливал старика Иван.
— Чего тебе? — неохотно отзывался Хаджи.
— Ты, хозяин, думаешь, что коли я выпивши, так уж ничего не понимаю… Ты дюже хитрый, Хаджи! Задаром заставляешь работать на себя. Иксплутатор ты, самый что ни на есть иксплутатор! Давай подсчитаем, что ты мне даешь и что я тебе отрабатываю… — Иван вплотную надвигался на Хаджи и начинал считать, загибая корявые пальцы.
— Иди, иди! — старался отделаться от него старик.
— Нет, постой-ка, хозяин, — не отставал Иван, — постой! Ты думаешь, я дурак, а ты умный, потому и справил богатое хозяйство. А вот кабы ты был, как я, иногородним — ни кола, ни земли, — попробовал бы тогда наладить хозяйство! Посмотрел бы я, как бы ты катался на тачанке… Нет, теперь тебе конец, Хаджи! — наступал Иван, угрожающе стуча пальцем в грудь хозяину. — Подожди, дай только записаться в союз!..
У Бехуковых лишь младшая сноха проявляла к Ивану добросердечие. Грустные ее глаза постоянно смотрели на него с участием. Во время еды ей украдкой от старухи и старшей снохи иногда удавалось подложить работнику лишний кусок хлеба, подбавить мяса.
Иван принимал это участие угрюмо, молчаливо, но вместе с тем проявлял, готовность всячески помочь Айшет в ее домашних делах. И сейчас Иван, видимо, был доволен, что смог оказать услугу младшей нысэ. Он постоял некоторое время, потом полез в карман за махоркой и, смахнув на затылок старую свою шапку, стал крутить цыгарку.
— Телка выросла, не надо ее допускать к корове, — сказал он и пошел к брошенному навильнику сена.
Айшет машинально тянула два податливых теплых сосца. Две голубовато-белые струйки с жужжанием вонзались в ведро, вспенивая молоко матовыми пузырьками. Застывшим, грустным взглядом смотрела Айшет в ведро, думы возникали в голове и исчезали, как эти пузырьки…
