Его нельзя было увидеть за плетнем. Подождав немного, всадник повторил свой зов. В напряженном крике было трудно узнать голос человека, однако и Мхамету и Доготлуко показалось, что голос этот они не раз слыхали раньше.
Когда зов послышался в третий раз, Доготлуко, целясь на голос, выстрелил два раза подряд и, схватив Мхамета за руку, отскочил вместе с ним в сторону. Тотчас же от ворот загремели один за другим выстрелы. Слышно было, как пули пробивали плетень и щелкали по стеблям кукурузы.
Потом выстрелы оборвались, и установилась напряженная тишина. Доготлуко, оставив Мхамета на месте, стал бесшумно пробираться к плетню, выходившему на улицу. Но его расчеты не оправдались. Неизвестные враги не проявили того упорства, какого он ожидал: едва он успел добраться до плетня, как услышал быстро удаляющийся конский топот. Перепрыгнув через плетень, он дал несколько выстрелов вслед всадникам.
Долго старался Доготлуко восстановить в памяти голос своего неизвестного врага. После рассказа Мхамета о поведении адыгейца, который сопровождал верхового, говорившего по-русски, Доготлуко не сомневался, что это был их аульчанин. Именно потому всадники так хорошо ориентировались в ауле и с легкостью нашли его дом. Доготлуко и раньше подозревал, что кто-то в ауле держит тесную связь с бандитами. Самым подозрительным был Измаил — главарь конокрадов. И теперь Доготлуко все настойчивее думал об Измаиле. Но он никогда не слышал, как кричит Измаил. И все же в те короткие мгновения, когда слуховая память непроизвольно, с предельной ясностью, воспроизводила голос ночного посетителя, Доготлуко все отчетливее казалось, что он улавливает в нем характерные для Измаила мягкие, бархатистые нотки.
Рано утром Доготлуко зашел к Измаилу с тайной мыслью: «А может быть, я его поранил…»
Ему ответили: «Измаил вчера отправился в Инджидж[44]…»
Вечером Доготлуко собрал комсомольскую ячейку и поставил вопрос об усилении охранных постов по ночам. Двум комсомольцам он поручил негласно узнать, где находится Измаил, и проследить за его домом и за людьми, посещающими его. Он зашел также к Амдехан и попросил ее прислушаться к тому, какие разговоры ходят среди женщин о ночной стрельбе, и особенно — если будет упоминаться в связи с этим имя Измаила.
Но ни комсомольцы, ни Амдехан не смогли отыскать никаких следов Измаила. Похоже было на то, что он действительно находился в отъезде.
Спустя неделю после той ночи, когда произошла перестрелка, неизвестный всадник, вооруженный до зубов, стремительной рысью влетел в аул и подъехал к аулсовету. Привязав коня к коновязи, он, не обращая внимания на стоящих на крыльце, прямо вошел в Совет. Коренастый, плотно сколоченный, он ступал крепко и уверенно, не поднимая головы, посаженной на короткой, толстой шее. В сумрачном взгляде его серых, буйволиных глаз чувствовалось что-то нелюдимое, озверелое, и это сразу же почувствовали два парня, стоявшие на крыльце. Они расступились перед ним, пристально, в упор рассматривая его.
— Доготлуко здесь? — спросил незнакомец, входя в кабинет председателя.
Председатель побледнел, выронил ручку, которой собирался подписать какую-то бумажку, и, не отрывая от пришельца испуганных, широко раскрытых глаз, медленно и растерянно поднялся из-за стола.
— Доготлуко поехал на район, — еле выговорил он.
Тыхуцук, оказавшийся среди присутствовавших, почуял недоброе и попытался незаметно выскользнуть.
— Куда идешь? Никому не выходить отсюда! — крикнул пришелец, выхватывая наган и загораживая дверь.
— Вы знаете, кто я? Я — Дархок! — сказал он, злорадно следя за тем, как все притихли от этих слов. — Так вот — никому не трогаться с места, а то… крепко поссоримся… — прибавил он издевательски. На бескровных, обветренных губах его застыло какое-то подобие улыбки.
Все знали это страшное имя, и оно произвело на присутствующих парализующее действие. Со страхом и любопытством уставились они на посетителя.
— А комсомольцы здесь есть? — спросил Дархок.
Растерянный председатель указал ему на Тыхуцука и на другого паренька.
Дархок выгнал всех на крыльцо, закрыл входную дверь, хлестнул Тыху плетью и крикнул со злобной яростью:
— Если не оставите ваши комсомольские дела, то я не так еще разделаюсь с вами! — сказал Дархок, с брезгливой жестокостью разглядывая свои жертвы. — Доготлуко передайте, что с ним я еще встречусь и расправлюсь совсем по-иному. А это — чтобы вы лучше помнили мои слова, — прибавил он и с силой хлестнул плетью Тыху.
— Не трогаться с места, пока я не выеду из аула! А то вы потанцуете у меня… — крикнул он, уже сидя на коне, и не спеша, шагом скрылся за поворотом улицы.
Вечером того же дня комсомольцы обсуждали случившееся на экстренном собрании. Тыхуцук, принимая угрюмую серьезность товарищей за осуждение его, оправдывался с жаром и гневом:
— Я мог и я думал броситься на него, но один я не справился бы с ним, а рассчитывать было не на кого, — все зеленая молодежь и пассивный элемент. На председателя, что ли, надеяться было, когда он с такой готовностью выдал нас, двоих комсомольцев…
