Ребята не упрекали и не оправдывали его. Тыху пытался оправдаться скорее всего перед самим собой. Досада и обида угнетали его. Первая и единственная его встреча с бандитом получилась такой нелепой и смешной. Сколько времени он мечтал о таком именно случае, когда можно было бы проявить героизм, и в каких героических положениях видел он себя… А что получилось…
… Охранные секреты были усилены. К этому делу были привлечены также некоторые ребята из примыкающего к комсомолу актива. Доготлуко установил военный порядок. Ввел пароль. Расстановку секретов производил сам. В случае тревоги в одном месте, остальные секреты не имели права покидать свои посты. Для помощи, на случай сигнальных выстрелов или тревоги, было установлено ночное дежурство особой группы из трех комсомольцев во главе с самим Доготлуко. Упорядочили и дневные дежурства при аулсовете.
Следующая неделя прошла без особых приключений, если не считать того, что были задержаны и отправлены в район несколько подвод с контрабандным табаком.
Но однажды ночью на той стороне аула, где в секрете стоял Ахмед, внезапно вспыхнула перестрелка. Доготлуко со своими двумя дежурными комсомольцами бросился туда. Он услышал последний одинокий выстрел, и перестрелка прекратилась.
Добежав до места, Доготлуко окликнул Ахмеда. Ответа не было. Доготлуко произнес пароль в темную мглу, крикнул еще раз, но кругом была глубокая тишина.
У Доготлуко от страшной догадки замерло сердце. Он остановился, прислушался. На том месте, где должен находиться Ахмед, стояло безмолвие. Лишь где-то недалеко, встревоженные выстрелами, взлаивали собаки. Доготлуко сказал товарищам, чтобы они стали по двум сторонам улицы возле плетней, а сам направился к секрету, где был поставлен Ахмед. Ахмеда там не было.
Застыв в немом отчаянии, Доготлуко простоял несколько секунд и крикнул: «Ахмед!», окончательно теряя самообладание, в невыразимой тоске и страхе за жизнь дорогого человека. Крик канул во мраке, как камень, брошенный в бездонную пучину. Вдруг недалеко от себя он услышал глухой, точно вырвавшийся из-под земли, стон. Не помня себя, Доготлуко бросился туда. Пробежав несколько десятков шагов, он споткнулся о что-то мягкое и тяжелое. Похолодев, он остановился. В нем все еще теплился тайный трепет последней надежды. Пересиливая себя, он нагнулся и сразу нащупал рубчатую шероховатую рубашку Ахмеда. Сколько раз он ощущал раньше ее в объятиях, в дружеских потасовках!
Ахмед лежал лицом вниз, крепко вцепившись раскинутыми руками в траву. Он издал глухой протяжный стон и сделал судорожное усилие подняться, но, заскрежетав зубами, рухнул снова. Доготлуко с трудом повернул его вверх лицом, приподнял голову и положил к себе на колени.
— Идите сюда! — крикнул он упавшим голосом.
Безмолвно стояли подошедшие ребята, нагнувшись над ними, а Доготлуко, бережно поддерживая непомерно отяжелевшую голову Ахмеда, громко звал друга, словно тот находился далеко-далеко:
— Ахмед, дорогой мой Ахмед! Ты не узнаешь меня? Я Доготлуко, я около тебя…
Наконец Ахмед, словно вырвавшись из объятий тяжелого сна, тяжко захрипел:
— Доготлуко, это ты? — слабо произнес он.
— Я здесь, Ахмед, я около тебя…
— Они знали наш пароль… предатель есть среди нас… — произнес Ахмед с большим усилием и снова потерял сознание.
Так, хрипя, он пролежал еще несколько минут. Затем судорожно вытянулся во весь рост и замер…
Ахмеду устроили гражданские похороны. Комсомольская организация соседней станицы прибыла в Шеджерий в полном составе и привезла с собой духовой оркестр. Доготлуко сказал над могилой друга:
— Товарищи! Вы знаете все величие и справедливость дела, за которое мы боремся, вы видите, что борьба наша нешуточная, — это борьба не на жизнь, а на смерть. Тот, которого мы хороним сегодня, был одним из передовых людей, высоко державших славное знамя комсомола в нашем ауле. Он отдал жизнь, стоя на своем посту. Ахмед… — Доготлуко запнулся, наклонил голову, силясь проглотить душившие его слезы, и тихо прибавил:
— Прошу вас, не осудите меня за эту минутную слабость. Трудно мне перенести смерть Ахмеда. Я не знал ни отца, ни матери, не знал тепла родительской ласки. Ахмед заменял их мне теплом своего любящего дружеского сердца. Не забыть мне никогда его голубых глаз, его прекрасных мечтаний о скором светлом будущем, в котором он раскрывал передо мной свое верное сердце… — Доготлуко запнулся еще на несколько мгновений, затем резко вскинул голову и закончил окрепшим голосом: — Дорого поплатятся враги за жизнь нашего Ахмеда…
В течение нескольких дней после похорон Ахмеда Доготлуко находился в каком-то полузабытьи. Он не ронял вздохов и слез, но трудно было добиться у него прямого ответа на вопрос. Суровая, отрешенная от всего немота овладела им. Иногда необычайным усилием воли на короткое время он выходил из этого оцепенения и давал кое-какие указания ребятам. Но он и делал и говорил все с безразличием, словно это невыразимо тяготило его, стало каким-то побочным, неважным делом по сравнению с той тяжестью, которая угнетала его душу.
