Представительные люди потоптались немного у автобуса, заглянули в салон, словно надеясь найти там оставшихся в живых, и ушли, нахлобучивая на ходу шапки и поднимая воротники.
— Родственникам забрать трупы,— делово распорядился оставшийся после них человек. — Невостребованные трупы грузите назад, везите на автобазу. — И, перекрывая хор недовольных голосов, крикнул. — Здесь площадь! Негоже тут мертвецов класть!
К вечеру площадь опустела. Только безумная старуха сидела на корточках вблизи того места, где часом раньше лежали ее дочь и внучка. Ее пытались увести, но она уросила в голос, падала в снег лицом и прятала под себя руки.
— А, да хрен с тобой! — сердито сказал старухин сосед и, потоптавшись рядом, ушел домой, размышляя на ходу, что до утра старуха окочурится.
Никита, помня угрозу слесаря, не повел старика и Палю в теплотрассу. До позднего вечера они бродили вдоль двухэтажных казенных домов и торкались в двери теплых подвалов: всюду было заперто.
— Народ стал скуп до тепла,— злился Никита. — Какого черта замки навешивают, жалко, что странники заночуют?
Андрей Петрович хмурился и говорил равнодушным от усталости голосом:
— В подвалах нынче добро хранят, вот и остерегаются, что уволокут.
— Господнего добра, что дерьма — не перетаскать.
Паля засыпал на ходу. Мороз крепчал, вдобавок ко всему стал задувать ветер, и снежная пыль, заполнившая собой воздух, колко леденила лицо. Городок пустел на глазах. Городок растащил дневные горести и заботы по избам и теперь за множеством толстых стен хмурые люди в одиночку переживали житейские свои беды, выпавшие на их долю за минувший день. Странная вещь — город. Он представлял из себя нечто усредненное, от характеров населяющих его жителей и выказывал лицо по ночам. Днем он будто погружался в созерцание собственного организма. Обитатели его заполняли собой многочисленные улочки и дворы,— они жили, скорбели, радовались, создавая таким образом настроение все вбирающей в себя души города. А сумерки рассуют всех по конурам, и город вылупится в темень желтыми глазницами окон и будет долго так скорбеть, печалиться или торжествовать нутром сложно-велнкого организма, покуда не погрузится далеко за полночь в бредовую, как бытие, дремоту.
Паля бродил за старшими товарищами по скрипящим студеным улицам и едва не засыпал на ходу. Городские огни расплывались в глазах в горизонтальные голубые и желтые лаковые мазки, то вставали вертикально пучками лучей, то секлись на лучины четырьмя концами креста. Как обычно, сонливость забивала в чреве желание пищи, но когда после долгих блужданий по морозу они оказались в тепле, сквозь сразившую его полуобморочную дрему Паля почувствовал на языке ненасыщающий вкус теплого хлеба.
— Павел! — тряхнул его за плечо Никита. — Съешь булку, да потом и засыпай. А то завтра не встанешь.
Паля вяло стянул с плеч телогрейку и, отбрыкиваясь от тяжелых пимов, вытянулся на засаленном лежаке. Он так и заснул с булкой в руке. Хлебный мякиш долго размокал в полуоткрытом его рту, пока, давясь и кашляя, Паля не заглотил его весь, машинально дожевывая сытную слюну.
— Утомился, болезный,— горько сказал Андрей Петрович и накрыл Палю вытертым своим кожухом. — Куда плодят таких на вечные муки? И все по пьянке...
В подвале было тесно и душно. От множества толстых и тонких труб пыхало жаром томительного благоденствия. Круп-ный старик, дежурный по бойлерной, приволок с улицы дощатый щит.
— На нем и лягете,— сказал, пристраивая щит в углу. — Мягонько, как на перине... Мне старуха навзбивает пуху, а я на нем, как на буграх. Люблю на жестком спать. Семь лет на нарах корчился . А теперь и сны добрые, когда смерть под боками.
— Сидел что ли? — насторожился Никита.
— С сорок восьмого по пятьдесят пятый.
— Уж не по политической? — Никита с интересом оглядел ладную фигуру старика и усомнился. — Семь лет. Да ведь хреново ж вам там было. А как сберег себя! Или в хозбанде ошивался?
— Все семь — на лесозаготовках,— старик посмотрел на Никиту пристальным взглядом и сразу определил в нем бывалого. — Сохранился! Одна видимость. С тех пор нутром гнию. До сих пор сгнить не могу. — За что ж такие муки? — спросил из угла Андрей Петрович. — Или в войну согрешил?
— Про мой грех у коммунистов спросите! — обиделся на слова Андрея Петровича старик. — В войну я до командира взвода дошел! Весь фронт в полковой разведке. Полста раз за линию фронта ходил.
— А коммунисты чего ж?
— Антикоммунизм во мне усмотрели,— старик бросил чайник на плитку, опустился на корточки, прикурил от спирали. — Я на войне двенадцать наград заслужил, в тыл, как сука, от фронта не бегал, а вот права говорить, что думаю, не заработал.
Андрей Петрович мысленно посочувствовал бывшему фронтовику, и тут же в нем непроизвольно включился потайной механизм, вырабатывающий стыдливое неприятие. Он боялся злопамятных людей и всегда думал, что чем больше человек терпел мук, порожденных несправедливостью, тем добрее должна быть у него душа.