О бериевских лагерях он знал, слышал, что много хороших людей погубили ни за что, ни про что. Все списывали на Берию, которому Сталин, якобы, доверял настолько, что, не читая, подписывал все его указы. Говорили еще и о провокациях, и то, что Берия чей-то там шпион.
Старик распалился не на шутку и безоглядно ругал власть. Андрей Петрович хотел поспорить, но побоялся своего бесправного положения. Поохав в уголочке и не присоединившись к беседе, он пошел к выходу.
— Куда, Петрович? — окликнул его Никита.
— На двор. Где тут у вас?
— Уборная за сараями,— ласково сказал хозяин. — Ступай прямо по тропе.
Мороз крепчал, подзадориваемый ветром. Небо поочистилось, и до самого горизонта, во все стороны, стыло мерцали холодные звезды. При полной луне далеко просматривались крыши сбегающего в приречную низину города. Борясь со стужей, усиленно дымили трубы; редкие прохожие нарушали тишину вечера скрипом спешных шагов.
Андрей Петрович дошел до дровяных сараев, помочился на угол и долго смотрел на далекие огни, предаваясь свободному течению мыслей. Он стоял так до тех пор, пока не почувствовал, как усталое его тело, настроенное на отдых в тепле, медленно коченеет, брошенное на мороз. Старик потер руки колким снегом, сунул ладони под мышки и неспеша побрел назад.
Какие муки могут сравниться с муками, порожденными сознанием собственного молчания, когда рядом добрые люди?
Может быть, поэтому Андрей Петрович не любил обиды на стародавние времена. Все меняется, и все к лучшему. Даже если каждый новый день несет в себе дополнительные трудности. Андрей Петрович часто задумывался над этой истиной и пришел к выводу, что человечество, в конце концов, заслуживает именно то, что оно получает. И если правда, что где-то не за горами тот страшный конец света, то, видимо, это и будет приговор божий неверным: за смерти людские, за стыд стариков, за гибель детей и слезы матерей,— все, все разом — не умели жить по законам человеческой морали, получайте, собаки! И, может, прав Никита, говоря о детях, как о возможных в будущем злодеях? Ведь и Гитлер, до того, как стать палачом, был обыкновенным ребенком. Или необыкновенным? Где она, та грань, переступив которую человек теряет в себе все человеческое? Доступна ли эта грань благотворному влиянию простого смертного?
Когда Андрей Петрович работал в леспромхозе — знал двух Федоров, умерших по странной случайности в один год. Первый был совершенно забит жизнью, часто болел и умер, не дожив до пенсии, от туберкулеза. Второй имел крепкое здоровье, а погиб случайно, провалившись весною под лед. Выпив лишку, он бродил, покачиваясь, по улицам и грозился всем возвратом старых времен. В былые времена он служил в органах, и после смерти у него в квартире обнаружили полкилограмма золотых зубов.
А тот, первый, долгое время мыкался по лагерям. Больше всего на свете он боялся холода и этого, второго. Видимо, верил, что могут вернуться прежние времена и его снова упрячут за «колючку».
Андрей Петрович тогда с облегчением принял смерть обоих. Он не хотел себе признаться, и все же понимал, что боится как одного, так и другого. Это были искры двух враждебных огней, между которыми он, в свое время, долгие годы простоял на коленях. Выпрямиться в то время значило сделать выбор и — либо убивать, либо быть самому убитым. Андрей Петрович гнал от себя безрадостные мысли, успокаивал болезную душу собственным невежеством. Но чувство прежней униженности в подленьком молчании не покидало его больше ни на день. Оставалось каяться. Но и каяться он не мог. Грехи миллионов не замолить в одиночку.
Когда Андрей Петрович вернулся в бойлерную, Никита с хозяином пили чай. Они о чем-то страстно говорили, при этом Никита называл собеседника запросто — Васильевичем, и потакал всякому его слову.
— Садись, отец, с нами,— позвал он Андрея Петровича.— Ночь долгая, чай горячий.
Васнльич передал Андрею Петровичу мятую свою кружку и продолжил прерванный разговор:
— Встречает меня после на улице и говорит: ты, Николай, реабилитирован, подавай заявление на восстановление в партии. Веришь-нет, слезы брызнули. Ах ты сука,— говорю. — Всех добрых партийцев вы в лагерях сгноили и теперь вы банда пузанов. Неужто, говорю, я в банду к вам пойду? Ты, говорит, ума не набрался. Жаль, что тебя там не сгноили... Ну не сука лн?
Ночью зазвонил телефон. Непривычно было Андрею Петровичу услышать зуммер в душной бойлерной. Старик Васильич снял трубку, прогудел недовольное «нормально» и долго потом при свете тусклой лампочки шелестел газетами.
В волнении у него прихватило сердце, он растирал грудь широкой своей ладонью и, не переставая, курил.
«Как же он живет-то так?— думал маявшийся без сна Андрей Петрович.— Столь злости в нем, что и ничего доброго вспомнить не может».
Забормотал во сне счастливый своим непостижением сурового бытия Паля. Намолчавшись за день, он выговаривал теперь невнятно накопившиеся в душе слова.
Никита поднял голову и поглядел на Андрея Петровича заспанными глазами.