— Дорогие мои суканахи, подонки и моральные уроды! (по залу прокатились жидкие аплодисменты, раздался возбуждённый свист) Я тоже рад вас видеть! Всем вам, гнидам недоношенным, хорошо известны наши правила, но порядок таков, что перед боем надлежит всё повторить вслух. Ну, типа, для тупых, слепо-немо-глухих, жертв подпольных абортариев и прочих убогих дальтоников. Так вот, я повторяю вам, ослоёбы и бараны, что наши герои — если, конечно, этих охломонов можно назвать героями — будут биться без ограничения времени до победы одного из них. («Бу-га-га-га!» — заорали из противоположного угла кабака) По приёмам у нас сегодня два существенных ограничения: не втыкать в глаза пальцы и не кусать, блин, пенисы. Мы же не беспредельщики, блин, какие-то, правда? Хотя, если говорить по-правде-матке, какие-такие пенисы возможны с этими, блин, героями? У обоих давно уже нет ни зубов, ни — с позволения сказать — пенисов! Пиранья — мать твою! — покажи рот… вот видите — ни одного зуба. Убей-Дядю-Пастора, ну-ка, спусти колготки… видите, ни одного пениса!
Народ уже неистовствовал. Ведущий расшевелил полусонное пьяное болото, в чём, собственно, его функция и заключалась.
— Это что за помоечный приколист? — обратился я с вопросом к бармену.
— Погоняло у него — Фома. Это сокращение от слов «Фоменко Ахтунг!», вроде бы, жил некогда юморной такой ведущий, Николай Фоменко… Ну, придание такое есть реликтовое. Вот наш конферанс и выбрал себе такое погоняло. А вообще он специалист по страховым мошенничествам. Был. В первой своей жизни, до Даннеморы.
— Теперь что касается использования посторонних предметов: стульев, столов, кухонной посуды, страпонов и прочих анальных расширителей. — продолжил между тем Фома. — Этого дела у нас сегодня не будет!(По кабаку пронёсся выдох разочарования и возмущённый топот ног) Зато после боя всех вас ждёт маленький бонус (зал обрадовано засвистел)… да-да, гнусные паразиты, вы правильно всё угадали. Победитель на ваших глазах оттрахает побеждённого! Подвергнет, так сказать, публичному содомированию. В хорошем смысле, так сказать. Хотя, с другой стороны, у публичного содомирования вообще нет плохого смысла. (Зал свистел, рычал, со всех сторон доносились какие-то выражения на местном сленге, о значении которых я мог только догадываться). Так что главная интрига боя заключается вовсе не в том, кто кому навалит по сусалам, а кто кому засадит по самые помидоры. Хе-хе, я знаю, что всем вам это дело очень интересно, потому-то вы, гниды вислобрюхие, сюда и ходите…
Он не договорил. Мощный косящий удар по лодыжкам подрубил его точно гнилую осину. Ведущий брякнулся всей спиной на татами и взглядам изумлённой публики предстал… да-да, именно Инквизитор. С иконой Святого Николая Чудотворца в высоко поднятой руке, в короткой селенитовой броне, скрывавшей лёгкий армированный титаном доспех, он выглядел живым воплощением разбуженной совести. Глаза его горели яростной нетерпимостью, а плотно сжатые губы выдавали решимость и даже непреклонность намерения, обуревавшего его. С него самого в эту минуту можно было бы писать икону.
— Очнитесь, люди! Вы похожи на планктон, несомый течением! Может быть, именно в эту минуту следует остановиться и спросить самого себя: кто я? и для чего живу?
— Что за херня?! Это что за клоун? Кто это такой?! — раздались нестройные выкрики с разных концов помещения, но Евгений Ильицинский повысив голос, легко их перекрыл:
— Можно жить, как свинья, уткнув лицо в корыто с помоями… можно ходить по грязи и упиваться этим… но подняв глаза, человек может видеть небо. У каждого из вас есть возможность увидеть небо. И каждому из вас Господь Бог в Своей неизречимой милости…
— Фома, это что? — твои потуги разнообразить репертуар? — закричал бармен, но я тут же на него цыкнул:
— Тихо, придурок, иначе умрёшь первым! Не видишь — проповедь!
И бармен, крайне озадаченный, притих. Впрочем, я допускаю, что он попросту не знал значения слова «проповедь».
— Пош-ш-шёл во-о-он! — заревел вдруг Пиранья, до того тупо глядевший на Инквизитора.
Он вдруг рванулся к Ильицинскому с явным намерением снести его с татами, да только не учёл того обстоятельства, что казачий проповедник отнюдь не в первый раз взялся за непростое дело сеять в мрачных закоулках бандитского сознания ростки вечного, разумного и человечного. Сказать, что Евгений имел в этом деле немалый опыт значило бы сказать мало; на самом деле опыт Инквизитора был богат, оригинален и прямо-таки огромен. Педерастическое племя в разных частях Вселенной потеряло на проповедях Инквизитора не одну тысячу своих адептов. Перефразируя слова замечательного классика русской литературы, можно сказать, что быть убийцей педераста — это звучит гордо! А убийцей тысяч педерастов? То-то…!
