Смысл жизни, казалось, был безвозвратно утерян. Ей стало неинтересно даже читать – любимое прежде занятие. Раньше она с удовольствием пересматривала старые советские фильмы – те, что из ее молодости. Теперь, когда Ольга звала ее к телевизору, она отмахивалась: «Ну сколько можно, Леля!» Слегка оживлялась, когда в ее комнату забегал Арсюша. Но скоро утомлялась и просила его увести.
Она не хотела вставать с кровати, совсем потеряла аппетит, и любое общение, даже с любимой дочерью, было ей откровенно в тягость.
И даже скрывать этого она не хотела.
Теперь была только одна радость – звонки от Никоши. Иногда он был очень занят, и тогда трубку брала Катя. Катя подробно рассказывала ей об их жизни, посвящала в успехи Никоши, рассказывала про японскую кухню, которой сначала они были очень увлечены, а потом всем захотелось борща и селедки с черным хлебом. Присылала фотографии Токио – с подробным и тщательным описанием достопримечательностей. Уговаривала Елену приехать к ним погостить.
Елена могла ворковать с ней бесконечно. Даже Ольга смеялась: «Ревную, мам!»
– Какая она чудесная женщина! – заключала после разговора Елена. – Как же Никошке с ней повезло!
Ольга, Машка и Гаяне переглядывались и улыбались. А Машка ехидно, в своем стиле прокомментировала:
– Зрение, Леночка, пораньше надо было проверить!
– Зачем? – изумлялась Елена.
– Чтобы Катю быстрее разглядеть! – вздыхала Машка, сетуя на Еленину непонятливость.
Ольга не знала, чем угодить матери. Покупала в супермаркете всяческие деликатесы – от икры, рыбы, сказочных пирожных с фруктовым желе и свежей малиной до зимних арбузов и черешни, волшебным образом лежавших ныне на прилавках и по-прежнему удивлявших бывших советских неизбалованных граждан.
Елена только расстраивалась:
– Ну зачем такие траты, Леля!
– Поешь! – чуть не плакала дочь.
Елена вяло отламывала ложкой кусочек пирожного, больше похожего на нарядную брошку, съедала пару черных, размером со сливу, приторных черешен, откусывала кусочек от бутерброда с севрюгой, светящейся насквозь янтарным застывшим жирком.
Потом извинялась, видя расстроенные глаза дочери:
– Ну ты же знаешь, какой из меня едок!
Ольга подумала, что в принципе у матери аппетит по жизни (новое модное слово!) очень размеренный. Если не сказать – слабоватый. А точнее – никакой. Никогда ни от чего она не приходила в бурный восторг, никогда ничего страстно, по-женски, не желала. Не имела хрустальных и несбыточных «мечт». Всем была довольна и ни на что не роптала. И в этом, наверное, были ее мудрость и ее счастье – ей всего хватало.
В общем, ни желаний, ни жалоб. И что это – неизбывное, знаменитое русское долготерпение? То, которое сродни внутреннему рабству?
Или все-таки было недовольство жизнью, которое она мужественно и достойно претерпевала и перебарывала? Да и кто знает, что за демоны в чужой душе?
Прекрасная русская женщина, полная добродетелей и достоинств.
И сколько таких долготерпивиц в огромной стране?
Только плечи опускаются все ниже и голова…
А путь продолжается.
И еще мысль – вот такая вот жертвенность, с большой буквы, и есть единственный способ сохранить семью. То есть – быть «за мужем».
Такое вот открытие. Поздновато.
Примерно через полгода после смерти Бориса Васильевича мать и дочь начали разговаривать – так много, часто и подробно, как не говорили никогда. Вспоминали семейные события, веселые и грустные. Вот только совсем печальные старались обходить стороной.
Елене хотелось говорить о муже, вспоминать историю их любви, молодость. В голове всплывали совсем забытые и незначительные, казалось, подробности, которым теперь она придавала большой и глубокий смысл. Она, как часто бывает, совсем не помнила плохого – словно ни разу в жизни он не обидел ее, не расстроил и не огорчил. Сейчас он казался ей благородным, смелым, прекрасным – таким, которым хочет видеть возлюбленного любая женщина.
Она подолгу перечитывала его письма – те редкие послания, которые он посылал ей, когда она отдыхала с детьми.
Письма были довольно сухие, скорее бытовые – но она и в них находила между строк то, что ее трогало и радовало.
Еще она благодарила Бога за то, что он дал им так прожить последние годы – вместе, дружно и неразделимо.
– Нажились мы с отцом, – говорила она. – Так нажились – за всю нашу жизнь. Только тогда я наконец осознала, что он для меня значит. И он осознал, Леля, я это точно знаю. Чувствую. Он же не мог без меня ни минуты, помнишь? – Она требовала от дочери подтверждения. – Вот даже смешно – старые, больные, немощные. Пережившие столько горя… И мы были счастливы больше всего именно тогда, в последние годы! После таких потерь и растрат!
Говорить они могли допоздна, до полуночи. Потом Елена спохватывалась:
– Лелька, тебе же рано вставать! Совсем я рехнулась, дура старая! – И она гнала Ольгу спать.
