Она закрыла за нами дверь, повесила мой платок на батарею и тут же сбросила с себя дизайнерские шмотки (разумеется, не ради меня, своего новоиспеченного любовника). У себя дома она просто не могла ни говорить, ни смеяться, ни тем более спать, не натянув перед этим пижаму дедушки. И когда впоследствии она ходила передо мной, закутанная в ночное одеяние в серую полоску своего любимого покойника, мне казалось, будто ее дед и мне что-то завещал. Очки, через которые я видел ее лучше, чем через тусклые линзы моего вожделения. И даже то, что при ней мне постоянно приходилось слушать «Би Джис»[6] (Хендрикс[7] или Рей Дэвис[8] оставляли ее полностью равнодушной), не могло заставить меня разочароваться в ней.
В конце концов она нашла себе студента с накачанным прессом — казалось, ее судьба могла состоять из сплошных клише и плоских шуток, — фанатично преданного легкой атлетике. Если мне не изменяет память, он был бегуном на средние дистанции.
В ту берлинскую ночь (где-то через неделю после того как она заявила мне, что уходит к этому типу с рельфными кубиками на животе) именно для нее я нацарапал на обратной стороне открытки с видами озера Ваннзее строки из «Поэмы о старом моряке»:
Нетленные строки великой поэзии своим трогательным действием призваны были выманить мою возлюбленную из преисподней на свет божий. Когда я писал эти строки, мне казалось, сам Орфей водит моей рукой. И если они не тронут ее душу, значит, ничто и никто больше не сможет этого сделать.
А если все-таки тронут, тогда я должен быть там, рядом с ней.
Так же быстро, как и неделю назад, когда я принял решение оставить позади свою субъективную трагедию и позволить истории рассмотреть ее объективно, я отважился снова вернуться к месту действия любовной драмы. С политической точки зрения мое пребывание в Берлине явилось достаточным для того, чтобы сказать всем, кто этого хотел, что я здесь был.
Открытка с видом Берлина, посланная сейчас, только продлила бы срок моей робкой надежды. Поэтому, не долго думая, я взял любовное заклинание с собой в Вену и опустил его в ящик непосредственно в районе проживания моей пассии.
Последующие дни, за редким исключением, я провел у телефона. Всех звонивших я посылал куда подальше.
Каждый утренний поход к почтовому ящику становился драматическим этюдом в двух действиях: Ожидание и Разочарование.
Непреодолимые чары великих произведений: я не мог перестать верить. Видно, моя Эвридика оглохла. Или переехала.
В любом случае больше я никогда не слышал о ней.
За секундами радости последовал ужас: корабль-призрак двигался вперед без ветра и течения. На западе море напоминало пламя. Солнце уже лежало на поверхности, когда перед ним возник образ. И оно сразу же стало полосатым, словно смотрело своим широким огненным лицом сквозь тюремную решетку. Это был корабль. Паруса его, казалось, были сотканы из паутины. На палубе корабля-скелета находились всего две фигуры: Смерть и женщина с красными губами, золотистыми локонами и прокаженным лицом — Жизнь в Смерти. Она была ночным кошмаром, заставлявшим человеческую кровь застывать в жилах, жизнью после смерти.
Смерть и Жизнь в Смерти начали ужасную игру: они бросали кости и играли на членов команды. Когда кости упали, Жизнь в Смерти свистнула три раза: она выиграла моряка.
Солнце ушло за горизонт, на небе появились звезды. Сумерек не было — в одну секунду стало темно. Корабль-призрак испарился.
Моряки вслушивались в ночь. И страх, как из чаши, пил их кровь. Лицо штурмана стало белым и светилось от света его лампы. С паруса капала роса, а на востоке взошел месяц с маленькой тусклой звездочкой снизу.
Без единого звука, в свете месяца, за которым покорно следовала звезда, члены команды один за другим поворачивали к моряку искаженные болью лица. И прежде чем рухнуть один за другим на палубу в бездыханную кучу, взглядом проклинали моряка. Все двести человек. Души покидали их тела, и каждая свистела над моряком, словно стрела его арбалета.
Моряк остался на корабле один в бескрайнем океане. По клейкой поверхности океана ползли слизистые твари, а на палубе лежали тела матросов. Холодный пот стекал с их конечностей, но они не разлагались. Неотступно смотрели они на моряка тем проклинающим взглядом, что бросили на него в смертный час.
Путешествующий месяц взошел на небо, сопровождаемый одной или двумя звездами. Его лучи играли в прохладном океане и расходились по поверхности, как апрельский иней. Но там, где корабль бросал свою могущественную тень, заколдованная вода оставалась ужасающе красной.
