«Кубла Хан повелел возвести в Ксанаду прекрасный дворец, на равнине в шестнадцать квадратных миль и окружить его стеной. Среди всего этого великолепия находились плодородные луга, живительные источники и живописные реки и к тому же все виды животных для охоты и развлечений. В центре возвышался роскошный дом для всевозможных развлечений, который можно было перемещать с одного места на другое.
Здесь он находился все лето, чтобы каждое восьмое и двадцатое число месяца отправиться дальше с целью принесения жертвы следующим образом.
В его распоряжении был табун белых как снег жеребцов и кобыл, примерно десять тысяч. Никто не смел пить их молоко, кроме потомка рода Чингисхана. Да, у татар лошади — священные животные, и никто не смеет пересекать им путь или даже идти впереди. Согласно предписанию астрологов и колдунов, восьмого и двадцатого числа каждого месяца Кубла Хан окропляет собственными руками землю и воздух молоком священных кобыл. Это его жертва почитаемым ими богам и духам призвана сохранить мужчин, женщин, зверей, птиц, урожай, а также все произрастающее из земли».
Впоследствии я пытался снова и снова понять, что же произошло в те несколько секунд, между стуком Анны в дверь и ее первым словом. По одному из потаенных каналов моего сознания, по всей вероятности, уже проплывал ее образ — вербальная фотография, прибившаяся к сточным водам. Но тут в мою комнату вошла модель.
Это было похоже на то, что я прежде очень часто видел во снах, но забывал, как только наступало утро. В то же время у меня создалось впечатление, будто моя комната не была для нее совсем уж незнакомой. Во всяком случае, она вела себя как человек, неоднократно бывавший здесь. То, как она произнесла: «Надеюсь, ты — нет» — придало мне еще большую уверенность в том, что мы вступили в какой-то заговор, о котором ее возлюбленный не имел ни малейшего представления.
На самом же деле именно она не подозревала о моих фантазиях, о перевоплощении дверного проема, порог которого она только что переступила, в образ мужчины ее мечты. Который только что вспомнил о возможности абсолютно иной жизни. Мое будущее впервые виделось мне не привычной дорогой, а морем, чьи огромные волны могли бы перенести эту женщину в любой порт мира. В моем собственном никому не известном каталоге геральдики герб Анны выглядел так: «В нарисованной воде корабль рисованный стоит».
То, что даже сейчас, спустя почти полгода, кажется мне едва объяснимым, в тот момент повергло меня в замешательство. Анна электризовала меня, мое тело напоминало мне подопытную лягушачью лапку, через которую пропустили электрический ток.
Я вздрогнул.
Складывалась парадоксальная ситуация. С одной стороны, я уже приготовился потерять голову, но с другой — все еще пытался сохранить трезвость ума и способность правильно действовать. Если бы я и дальше сидел там, как разбитый параличом пенсионер, Анна и ее студент распрощались бы со мной, причем навсегда.
Итак, мы сидели друг напротив друга — саранча, сжиравшая все на своем пути, и мертвая лягушка под напряжением, страстно жаждущая поцелуя. Между нами — зеленоглазая принцесса. И если я хотел увидеть ее снова, мне не оставалось ничего другого, как дать саранче ее пищу.
— Нет, — сказал я в конце концов после первой неудачной попытки разговора. Поразмыслив над тем, должен ли я, подобно тому старому моряку, впиться зубами в руку, чтобы смочить горло глотком крови и обрести способность говорить, я принял решение действовать. Только с ролью живительной влаги замечательно справился глоток холодного кофе.
— Нет, ваш друг не мешает. И вы, конечно, тоже. Присаживайтесь, пожалуйста.
— Спасибо. Меня зовут Анна. — Она взяла книги с единственного свободного стула и поставила их обратно на полку, именно туда, откуда они были сняты.
