Моряк следил за морскими тварями по ту сторону тени. Они плавно двигались в потоках сияющего белого цвета и, приподнимаясь, сбрасывали с себя белые хлопья таинственного света. В тени корабля моряк мог видеть роскошные цвета извивавшихся под ним змей: голубые, искрящиеся зеленые и бархатисто-черные. И каждое их движение становилось вспышкой золотого огня.
Потрясенный красотой этих созданий, моряк начал восхвалять их — в тот же момент чары разрушились и альбатрос, словно свинцовый, упал с его шеи и ушел под воду.
Моряк уснул крепким сном и видел, как бесполезные бочки, валявшиеся на палубе, наполнялись водой. Как только он проснулся — пошел дождь. Во сне он наконец-то смог вдоволь напиться, и сейчас его тело все еще впитывало влагу.
Внезапно в небе разразилась жизнь. Сотни вспышек закружились в потоках штормового ветра, и среди них танцевали бледные звезды. Из одного-единственного черного облака полился дождь. Молнии падали вниз, подобно потокам воды, сходящей со скалы. Из-за облака выглядывал месяц.
Между ударами молний слышались стоны умерших. Они шевелились, поднимались, но так и не произнесли ни слова. Рулевой повел корабль, мертвые члены команды взялись за свою работу, и их конечности шевелились, как безжизненные инструменты. Всю ночь они работали не покладая рук и лишь на рассвете остановились. Из их ртов доносились великолепные звуки, которые, обогнув мачту, улетали прочь к солнцу. Оркестр птичьих голосов наполнил воздух, а к полудню зашелестели паруса. Медленно корабль тронулся в путь, хотя не было ни одного дуновения ветра. Дух из страны снега и тумана, сидевший под килем на расстоянии девяти сажень, посылал корабль вперед.
К обеду шелест парусов прекратился и корабль остановился, но только на мгновение. Потом, подобно испуганной лошади, судно рывком встало на дыбы. Кровь прилила к голове моряка. Без чувств упал он на палубу, а спутники полярного духа тащили корабль на север быстрее, чем это могло вынести человеческое существо.
Когда моряк пришел в себя, корабль снова плыл медленно. Царила ночь. Высоко в небе стоял месяц. На палубе собрались мертвые члены команды, и их каменные глаза блестели в свете луны. Взгляды мертвецов снова напомнили моряку о мучительной смерти команды, и наконец проклятие с него было снято.
После быстрого, но тем не менее приятного пути на горизонте появился маяк родного порта. Вода в бухте, прозрачная, словно стеклышко, искрилась в лучах луны. К кораблю приближались фигуры, багряные тени. И над каждым трупом на палубе появился ангел из чистого света.
К кораблю приближалась лодка с лоцманом, его сыном и отшельником на борту. И чем ближе они подплывали, тем сильнее их охватывал страх. Вдруг из-под воды раздался шум, бухта разверзлась, и корабль ушел под воду, словно оловянный.
Моряк спасся — лоцман взял его в свою лодку. Но когда спасатели взглянули на него, то пришли в ужас. Отшельник начал молиться, лоцман упал в обморок, у мальчика помутился рассудок, и он закричал, как только моряк взялся за весло:
— Я вижу, как гребет сам дьявол!
И наконец на твердой земле моряк, охваченный страданием, просит отшельника избавить его от боли. Облегчение наступает только после того, как моряк вновь рассказывает свою историю с самого начала.
С того дня боль снова и снова неожиданно возвращается к моряку и заставляет его искать нового собеседника и описывать свое ужасное путешествие. Подобно ночи, идет он из страны в страну, сопровождаемый только силой собственной речи, которой никто не может противостоять…
И теперь, когда старый моряк ушел, свадебный гость поворачивается спиной к дому жениха и идет прочь, словно лишенный рассудка.
На следующий день он просыпается печальнее, чем обычно, и мудрее.
Спустя почти десять лет, когда моя учеба в Вене вступила в финальную стадию, я искал тему для дипломной работы. Подобно загнанному зверю, я бегал вдоль и поперек джунглей английской лирики отнюдь не вдохновленным читателем, а просто в поисках чего-то полезного. Моя тема должна была быть удобоваримой и по возможности не соприкасаться с личными предпочтениями, чтобы работа не тормозилась приступами назойливого энтузиазма.
Впрочем, я тратил время впустую. Колридж вновь поставил подножку моему прагматичному порыву, на сей раз не поэмой, а историей ее создания, написанной им же. «Кубла Хан» — текст, который я после первого же чтения причислил к претенциозному описанию восточного ковра, — блистал в свете данной истории, как поднятое с морских глубин сокровище пиратов.
В октябре 1797 года Колридж прервал путешествие из Порлока в Линтон и заночевал на ферме. Его доктор выписал ему для улучшения состояния здоровья опиум. Это средство заставило его заснуть во время чтения путевых дневников «Путешествие Перчеса» прямо в кресле. Последнее запомнившееся ему предложение повествовало о монгольском князе Кубла Хане и его дворце.
