Чем дальше они отходили от Плевны, тем холоднее становилось. На четвертый день, двигались в сплошном снегопаде. На пятый, в Габрово, наквозь проледеневшие, полы шинелей примерзали к седельным подушкам. И все пять дней они обгоняли тяжко шагающую, дышащую клубами пара, пехоту, что неумолимо двигалась к перевалу, накапливался в городах и деревнях, грелась у костров, вповалку валялась в домах, а то и просто на земле, где на соломе, где на поваленных плетнях. Дымила махоркой, брякала котелками, зубоскалила и материлась, но шла и шла бесконечной человеческой рекой. А против этого течения, как правило, ближе к вечеру, медленно плыли возы, в которых везли нечто черное или студенообразное в кулях из тряпок и обледенелых башлыков.
«В убогом соборе Габрово … лежали солдаты 24 дивизии. Это были замерзнувшие мученики Шипки… Замерзнувшие потому, что о них никто не думал, потому что их жизнь никому не была дорога. Шаркунам, фразерам, карьеристам не было дела до этих сотен наших… тружеников» В.И. Немирович-Данченко «Год войны», (дневник русского корреспондента" Спб 1879г. т.
В Габрово при полной штабной неразберихе, узнать, где находится казак Телятов, было невозможно. Замученные писари только моргали красными гноящимися от холода и бессонницы глазами и говорили, хриплыми, навсегда простуженными и сорванными голосами
– Вы, что, станичники, ополоумели! Тут ежедневно тысячи людей проходят, а вы одного сыскать хотите. Никак такое невозможно. Поезжайте в тыл, там по бумагам поищите. И только жандармский фельдфебель, что дежурил у шлагбаума при выезде из Габрово на Шипку посоветовал?
– Вы, ребята, добирайтесь до самых передовых траншей. Там может чего и узнаете, и то вряд ли … Там за два то месяца тысячи сменились… Вон их тут сколько, поди сосчитай, да выискай кто где.
Невдалеке, как поленица дров, штабелями лежали трупы, дожидаясь своей очереди , быть отвезенными в какой-нибудь ближайший православный храм, где опять таки надлежало им сохраняться до весны, потому что земля замерзла и ни ломом ни киркою ее было не взять.
Осип не стал всматриваться в застывшие лица мертвецов. Но даже сквозь толщу снега запорошившую гору трупов заметил, что они почти все в лохмотьях.
– Лопается на морозе одежда, – объяснил Трофимыч. – На куски разваливается. Мокрая, вишь ты, замерзает и лопается.
«Одежда нижних чинов стала промерзать до тела, образуя твердую ледяную кору, так что на больных и раненых нельзя было ножом разрезать не только шинели, но и штаны. Шинели так крепко промерзали, что без посторонней помощи нельзя было отвернуть полы, они не сгибались и ломались, только с большим усилием можно было согнуть руку. Когда же поднимался буран, то со стороны ветра так быстро нарастал слой льда, что едва можно было двигаться, свалившийся с ног человек без посторонней помощи не мог встать, затем, в несколько минут, его заносило снегом и приходилось его откапывать.»Военный сборник №2 1880 г. стр. 272
– Уж, коли мы тут, – сказал Трофимыч, – давайте искать до крайности. Айда,
в передовую траншею.
Выправили пропуск, оставили лошадей Акиндину и Колесникову, и, пристроившись к пехотной колонне, пошли в гору, на перевал, где погромыхивала, время от времени, одиночными выстрелами Шипка. Неподалеку от того места, где дорога начинала круто подниматься круто вверх, стояли подводы с дровами и каждому, хотел он или нет, совали в мешок два полена.
– Берите, берите, там наверху никакого сугрева нет…
Солдаты-новобранцы нехотя брали дрова, но фельдфебели строго следили, чтобы поленья незаметно не сбрасывали, а волокли наверх.Эти фельдфебели были с перевала, от Радецкого. Молчаливые, в черных провалах глазниц, с облупленными от мороза скулами и потрескавшимися губами. Видя, как один шельмоватый, ловкий солдатик, пихнул свое полено в ближний сугроб, такой черный, совершенно заиндевевший, фельдфебель, одними губами прошептал: «Подыми».
Солдат сделал вид, что не услышал, и попытался втиснуться в шеренгу поглубже. Черный и неподвижный, как верстовой столб, фельдфебель, не отводя от него остекленевших, немигающих глаз, вынул из-за пазухи, отогреваемый там Смит и Вессон и, с трудом подняв его длинный ствол, направил солдату в лоб.
– Ого! – сказал Трофимыч.
А испуганный солдат уже тянул из сугроба брошенное полено и отделенный, косясь на черного фельдфебеля, совал ему в шею, в башку, в шею, в башку кулаком.
«Бывали случаи: разводящий унтер офицер идет по постам со сменой. Часовой стоит у бруствера, по положению с ружьем на плече. Смена подходит к нему вплотную, он не шевелится. Унтер офицер окликает его:
– Часовой! Ты спишь? – в ответ гробовое молчание.
– Эй! Проснись!
Унтер офицер толкает часового и на ледяной пол падает труп, с характерным хрустом замороженного мяса. Однажды оказалось, что всю западную позицию охраняли … трупы». Н. Бородин. Шипка Плевна.
