- Да ведь это мой ребенок! Я уеду, а он как?
- Ким, пять минут назад ты не признал его, - твердо сказала Павла, - ребенок мой, и об отце я никому не скажу.
- Как не скажешь? А я что? Ни при чем, да? - Ким всегда очень быстро менял решение. Вот и сейчас испугался сперва, что назовут отцом, а как Павла его успокоила, он тут же стал предъявлять права на отцовство. - Ребенок, значит, без отца будет? Нет, завтра же пойдем и распишемся!
- Дурак ты, Ким, - повторила Павла. - Завтра распишемся, а через день разведемся? Я же старше тебя.
- Черт, да что же ты такая рассудительная? - забегал Ким по студии. - Может, и разойдемся, да когда это будет, а сейчас ребенку нужен отец.
- Все равно так случится, сам это понимаешь. Ты же знаешь, что надо ехать работать по направлению. Кто тебя в Тавде оставит, если ты получил направление в Карелию? Так что я все равно останусь одна, и поэтому все пусть останется по-прежнему, - твердо заключила Павла.
- Да ведь тебе придется позор терпеть с ребенком-безотцовщиной!
- Можно подумать, что я его не терпела раньше! - воскликнула Павла и горько рассмеялась. - К одинокой женщине все липнет, что сделала и не сделала, ко скольким мужикам уж меня клеили-клеили - уму непостижимо. Вот и ты к Жене ревнуешь, а ведь знаешь, что с тобой только и была, - при этих словах Ким опустил виновато голову. Павла вздохнула. - Одинокая баба, она и есть - одинокая, нет у нее защиты, нет обороны.
Ким уехал из города задолго до рождения ребенка. Он честно пытался уговорить Павлу бракосочетаться, но Павла так и не согласилась. Пробовал даже остаться в Тавде, но ему, как и предполагала Павла, не разрешили, поскольку все выпускники учебных заведений должны были обязательно отработать три года согласно распределению - вернуть «долг» государству за обучение. С первой зарплаты Ким прислал из Карелии деньги. Павла сначала хотела их вернуть, но потом передумала: сгодятся. Еще пришли от него два письма, и больше - ничего. Но Павла не обижалась на Кима, это было даже к лучшему - меньше будет душу травить письмами. Однако думала о нем часто, потому что любовь к нему выходила из сердца медленно и с болью.
Ефимовна, когда поняла, что старшая дочь ждет ребенка, закатила скандал.
Сестры, обе уже имевшие детей, осуждающе промолчали, вероятно, каждая из них раздраженно подумала, что мать перейдет к Павле нянчить ее ребенка, а не будет возиться с их сыновьями.
Лида только хмыкнула: ей было все равно, потому что давно уж откачнулась она душевно от матери - жила у Розы, помогая, как и бабушка, водиться с детьми. Муж Розы относился к ней хорошо, так что Лида почитала его как отца. Только Гена и Дуся не осудили.
Но не зря говорят, что друзья познаются в беде, вот и Павле в те трудные месяцы помогал всем, чем мог, Женя Андреев, который, когда был свободен от работы в больнице, не отходил от Павлы ни на шаг. Женщина с благодарностью принимала его заботу, да и легче было переносить любопытные взгляды людей, когда он был рядом. Женя вместе с Геной пришел за Павлой и в роддом, прихватив с собой все, во что положено облачить новорожденную девочку при выписке. Все, кто знал ее и Андреева, решили, что ребенок у Павлы от него, к тому же девчонка чем-то была похожа на него: у нее были черненькие волосенки до плеч и сосредоточенный сердитый взгляд серо-голубых глаз, точно такое же выражение было и у Андреева, когда он был не в духе. Одна из медсестер даже отважилась поздравить Женю с рождением дочери, и тот не стал ее разубеждать.
Когда Павлу привезли домой, Женя сам развернул пеленки, и захохотал:
- Павла Федоровна, а ведь она и впрямь на меня похожа! Только глаза голубые. Может, мне удочерить ее?
- Ну, тебя, Женька, с твоими шуточками, - ответила устало Павла, только сейчас осознав до конца свой поступок, представив, как трудно будет ей одной воспитывать дочь, ведь ясно - родные не помогут.
- Павла Федоровна, - не отставал Андреев, - а что, если ее сейчас нарядить в цыганскую шаль, туфли на высоком каблуке да гитару в руки - чистая цыганка! - Гена закатился смехом, услышав предложение Жени. А тот уже выдал новое. - Я ее крестным буду, можно?
Он и стал ее «крестным», правда, понарошку, потому что Павла своих детей не крестила, да и негде это сделать в Тавде, где сроду не было церкви. Правда, желающие окрестить своих чад, тайно ездили в Ирбит или в Свердловск, но Павле, коммунистке, и в голову такое не приходило. Ефимовна тоже об этом не заикнулась. Вспоминая потом тот самый первый день, когда младшая, и последняя, дочь появилась в доме, Павла поражалась, как точно ее будущее увлечение песнями предсказал Андреев. Но это было потом, а тогда, дурачась подстать Андрееву, и Генашка потешался над сестрой:
- А что, мам, если нос ей сажей намазать? Вот будет весело!
