Максим был всегда впереди своего отделения, однажды бесстрашно во время первой атаки ворвался в офицерский блиндаж, вскинул над головой гранату и закричал яростно: «Ложись, гады!» - и выдал свой замысловатый мат. Погибали бойцы, а Дружников словно заговоренный - здоровехонек и даже не ранен был, лишь глаза удало посверкивали.
После шестой атаки, когда немцы не выдержали и отступили, собрались уцелевшие тавдинцы вместе, а, отделенного, Максима Дружникова - нет. Точно знали, что среди раненых, которых отправили в тыл, его не было, среди убитых - тоже. Бросились искать по лесу, да где там! Метель да ветер сделали свое дело, все позамели, где-то под снегом либо в незамерзшем болотном «окне» и остался Максим - убитый или раненый. А тут приказ получили: «Вперед!» И пошли вперед друзья-солдаты, так и не разыскавшие Дружникова.
Долго плакали Павла и Нюра Кожевникова по своей невеселой молодости, обняв друг друга, но Павле как-то стало легче - что-то прояснилось: раз нет Максима среди живых и раненых, значит - погиб. Не такой был человек Максим, чтобы и в плен сдаться. И все-таки саднили душу его слова, что если будет покалечен, то не вернется. Из-за этих слов и жила Павла одна столько лет, думая, что вдруг Максим все же объявится.
Ну почему, почему судьба не сохранила Павле мужа? Может, правда, как мать говорила, все дело в бабкином проклятии? Потому судьба и гнет Павлу в дугу, и детям ее несладко: у Виктора сын умер, Гена от эпилепсии никак не излечится, ему даже не разрешили учиться, и он едва окончил четвертый класс, правда, сейчас в ремесленном училище учится на маляра. Лида живет у Розы, почему-то на мать косится, невдомек Павле, что родная дочь верит наговорам теток на нее: зудели тетки Лиде в уши, мать-то, дескать, и такая, и сякая - неумеха, про детей мало думает, мало законных, вон еще и нагулыш есть - Шурка. Сравнивала Лида их благополучное житье-бытье с жизнью своей семьи, веря искренне в доброжелательность тётушек, в то, что именно мать во всем виновата - в неустроенности собственного быта, бедности, все чаще и чаще поддакивала теткам, постепенно попадая в странную нравственную зависимость от них. И уже не к матери, к теткам шла за советом, к ним шла с радостью и горем.
Обо всем этом Павла думала не раз, размышляла и сейчас, лежа на кушетке в комнатке, где отдыхали ночью дежурные администраторы.
Тихо в гостинице. Только слышно, как на станции бегает, пыхтя и посвистывая, маневровый паровозик-«кукушка». Брякают буферами вагоны. Можно бы и заснуть, но не спится. В тавдинской гостинице приезжих бывает мало, в основном - проверяющие из области. Приедут, поживут дня три-четыре, шумно «погудят» вечерами с теми, кого проверяют, и уедут с туго набитыми сумками. А такие постояльцы, как Смирнов, бывают еще реже, чаще всего молодые офицеры, приехавшие служить в «зоне», пока не предоставят квартиру на Белом Яру.
«А Смирнов этот - ничего, красивый мужчина, и, видимо, начитанный, лицо у него умное, интеллигентное», - подумалось неожиданно Павле.
А «кукушка» все покрикивала-посвистывала, нагоняя дремоту, и Павла тихо погружалась в сон, но находилась пока в том состоянии, когда на грани сна еще воспринимаются посторонние звуки, а то не услышала бы осторожные шаги по коридору. Павла встрепенулась, поправила одежду, вышла в администраторский закуток и увидела, как из кубовой, где всегда был кипяток, в старой рубашке и мятых брюках вышел с чайником в руке Смирнов - грустный, поникший, еле передвигая ноги. Он растерялся, увидев Павлу, ведь когда шел в кубовую, никого за барьерчиком не было. Но это в первую секунду, а в следующую уже расправил плечи, заиграл глазами, улыбнулся:
- Это вы? Добрый вечер.
Павла тоже улыбнулась и развела руками, мол, кто же еще, и ответила:
- Доброй ночи, пожалуй.
- А мне вот не спится, чаю захотелось, - объяснил Смирнов свое появление. - Вы не составите мне компанию?
- Что? - растерялась Павла, еще не пришедшая в себя оттого, что вот сейчас думала об этом человеке, а он - тут как тут. - Да-да! С удовольствием! - Павла широким жестом пригласила Смирнова зайти за барьер. - Проходите, здесь у дежурных всегда есть и сахар, и чай для заварки.
- Ну, это есть и у меня. И даже конфеты. Сейчас принесу. А то, может быть, - он нерешительно замолчал, потом предложил, - ко мне поднимемся?
Павла отрицательно покачала головой. Смирнов настаивать не стал, поставил чайник на стол и поднялся к себе в номер. Вернулся в глаженой рубашке, аккуратно заправленной в брюки, с бумажным кульком, где были конфеты, и пачкой галет в руках. Павле почему-то понравилось его внешнее преображение, она почувствовала, что ее щеки слегка потеплели.
Они пили чай, болтали просто так, о том-сём. Обычный, ни к чему не обязывающий, разговор между мало знакомыми мужчиной и женщиной.
- А где ваша семья, - осторожно поинтересовалась Павла.
- Сейчас в Краснодаре. Там у матери жены есть дом. А вообще я сюда переведен из Хабаровска, ну а жена и сын, пока я не устроюсь здесь, уехали в Краснодар.
