Командующий авиационными силами Западного округа генерал Копец, оставшись без самолетов, счел нужным смыть с себя позор и ответственность за гибель 11 авиадивизий ценой собственной жизни и застрелился. Не таков оказался генерал Павлов, который так и не учел советов Жукова, поэтому именно в его округе немцы так стремительно двигались вперед. У него была не столь ранимая совесть, поэтому Павлов не собирался кончать жизнь самоубийством, как Копец. Наоборот, он заявил, что сможет противостоять стратегически своему противнику фон Боку, так как тот будет действовать, как Жуков, а как действовал бы Жуков, ему, Павлову, хорошо известно по прошедшим командным играм. Но все аргументы Павлова в свою защиту оказались блеклыми по сравнению с теми потерями, какие были в его округе, поэтому по решению трибунала генерал Павлов был расстрелян.
Бездеятельность Павлова, его бездарность как командующего, а, может, даже и трусость сказались после войны на судьбах тысяч солдат, служивших в Западном округе. Многие, попавшие при отступлении в плен, погибли в фашистских концлагерях или же после возвращения на Родину оказались в лагерях ГУЛАГа, если их дело проверял недалекий следователь наркомата внутренних дел: среди сотрудников НКВД тоже ведь были разные люди — умные и не очень.
Вышедшие из окружения тоже оказывались в сложной обстановке недоверия. Тут уж все зависело от порядочности командира части: поверит, что солдат не предатель и не трус — обмундирует и поставит в строй, не поверит — отправит на дознание в СМЕРШ, откуда дорога чаще всего вела в штрафбат либо на лесоповал.
И все-таки не все военачальники были подобны Павлову.
Месяц держался Брест. Мужество защитников Брестской крепости вызвало у немцев неподдельное восхищение и к майору Гаврилову, который возглавил оборону и раненым попал в плен, было приказано отнестись с должным уважением. Под Могилевом, где командовал войсками генерал-майор Романов, наступление немцев было сковано на 22 дня, уничтожено более тридцати тысяч вражеских солдат. И Гудериан с Готом вынуждены были обойти с флангов Могилев, чтобы, согласно разработанному ранее плану, следовать к Смоленску. Но на подступах к Смоленску их встретили части 63-го мехкорпуса Петровского, бывшего репрессированного комдива, которые форсировали Днепр и отсекли пехоту от танков Гудериана. И хотя наши войска все-таки оставили Смоленск, а Гитлер назвал битву под Смоленском «победой в войне», многие немцы осознали: блиц-криг не получился, ибо каждый город становился для них «главной крепостью» на пути к Москве. Русские же поняли: немецкую армию очень даже можно бить, и даже нужно, ибо воевали советские солдаты за свою землю, за своих родных, которые остались или на оккупированной территории, или голодали в тылу, чтобы ни в чем не нуждались войска на фронте.
Не зря Павлов сравнил фон Бока с Жуковым, который и впрямь быстро разобрался в тактике ведения войны немцами, поэтому предупредил Сталина, что у нас самым уязвимым участком является центральный фронт — его надо укрепить. А Юго-западному фронту следует отойти, как ни прискорбно, но придется оставить Киев. Зато можно нанести контрудар под Ельней. Рассуждения Жукова Сталин назвал чепухой, и тогда Жуков твердо заявил: «Если вы считаете, что начальник Генерального штаба способен молоть чепуху, то освободите меня от этой должности. Куда прикажете направиться? Могу командовать фронтом, армией, корпусом, дивизией!»
— Не горячитесь, — ответил Сталин, — впрочем, вы говорили о контрударе под Ельней, вот и организуйте его.
Так Жуков стал командующим Резервного фронта. Его место в Генеральном штабе занял Шапошников. Но это было самое начало войны, лето сорок первого. Будут впереди еще у Жукова и поражения, и победы. Будет оборона Москвы, блокада Ленинграда, битва под Сталинградом, четыре года самой кровавой, самой тяжелой и страшной войны двадцатого столетия, которая унесла в небытие десятки миллионов жизней землян, но тогда, летом сорокового, еще о том не знали. Только предполагали, что война может оказаться затяжной.
На склоне лет почти каждый человек задумывается, как прожил он свою жизнь — хорошо или плохо, как будут вспоминать его люди после смерти — худом или добром. Иные берутся за перо, чтобы оставить на бумаге свои воспоминания для детей и внуков, чтобы прочли они, как жилось в то или иное время, что выпало на долю предков — радость или горе, потому что каждое поколение свое время считает самым лучшим. Такое желание однажды возникло и у Павлы. Она взялась за перо, итожа свою жизнь спустя тридцать лет, и вновь по своей давней привычке проводила бессонные ночи у окна, всматривалась в темень за ним, вспоминая тяжкие сороковые годы: они запали в память сильнее всего, потому что стали великим испытанием советского народа на прочность, на любовь к своей Родине.
