Привязал веревку к корзине, бросил ее в воду, а сам медленно закружил по озеру. Описав круг, вынул вершу, открыл донышко, тряхнул ее над лодкой, оттуда, заблестев на солнце, выпало несколько рыбешек.
— Во, Шурка, первый улов! Держи! — крикнул отец и начал швырять рыбу на берег. Но то ли далеко было, то ли глазомер подвел рыбака, а только рыбешки одна за другой плюхались в воду серебристыми блестками. И так второй раз, и третий, пока Смирнов не решил, что улов достаточный. Он подвел к берегу лодку, вылез, слегка пошатываясь — разморило на солнышке после выпитого — и увидел, что Шурка играет в траве с тремя рыбками.
— А где рыба, Шурка? — спросил озадаченно Смирнов.
— Там, в водичке, — махнула девочка ручонкой, показывая на озеро.
— Как в водичке? Я же бросал ее тебе!
— Уплыли рыбки, упали в водичку и уплыли, — пояснила Шурка, улыбаясь.
Взрыв негодования и брани ошеломил Шурку. Девочка непонимающе смотрела на такого недавно ласкового отца, не узнавая его в разозленном пьяном человеке.
Смирнов сплюнул досадливо на траву и направился по тропе в лес.
— Папа, а я? Возьми меня на ручки! — закричала Шурка ему вслед, но отец скрылся за елями, даже не оглянувшись. — Папа! — закричала девочка еще громче, но лишь эхо прозвенело отчаянно над озером. — … па-а-а!!!
Шурка испугалась, заплакала и побежала по тропинке следом за отцом, но где было поспеть девчушке за быстро шагающим длинноногим мужчиной. Шурка скоро устала бежать, измазалась, расшибла, запнувшись за корень дерева, коленку и пошла шагом. Она шла и шла по тропке, срывая ягоды голубики и лесные колокольчики. Даже песенку запела, что напевала ей порой мать:
— Колокольчики мои, цветики лесные, что глядите на меня, темно-голубые… — она уже успокоилась и не плакала.
Ей не верилось, что Смирнов ушел. Совсем ушел, бросив ее в лесу одну. Да и не могла об этом Шурка думать. Не умела. Не знала еще, что такое злоба и предательство. Просто думала, что папа, наверное, играет с ней в прятки, вот сейчас выйдет из-за дерева, засмеется, и они вместе пойдут домой к маме. И потому Шурка шла спокойно по тропинке. Но вместо папы она вдруг увидела маму. Косынка на ее голове сбилась назад, она бежала к Шурке и плакала. Мама подхватила Шурку на руки, стиснула ее так, что девочке стало больно. Крупная дрожь пробегала по телу мамы, она не могла вымолвить ни словечка, кроме одного: «Жива… жива… жива…» — видимо, Шурка родилась под счастливой звездой.
На следующий день Павла, собрав вещи, уехала от Смирнова. Он, пьяный до беспамятства, так и остался спать в разгромленной квартире — накануне бушевал в слепой злобе из-за потерянного улова — не зная, что рассерженная судьба его повернулась к нему спиной, увела ангела-хранителя. И два долгих года, похожих на целую жизнь, будет мотать судьба Смирнова, мстя за Шурку и Павлу. И будут новые места работы — хорошие и плохие, почетные и нет, будет лечение в клинике от алкоголя, куда устроит его сестра Клавдия, переехавшая к тому времени из Кирова в Москву. И будет письмо: «Ради всего святого, прости меня, Поля. Прости за Шурочку, прости, что тебя обижал. Прими к себе. Нет мне нигде места на свете, кроме, как рядом с тобой…»
— Мама! — Геннадий бешено дергал желваками, совсем как когда-то Максим. — Когда Шурка перестанет ломать расчески?
— Да, мам, когда? — спросила и Лида, выпархивая из комнаты.
Павла смотрела на Геннадия и не видела его. Дети… Вот они и выросли.
С Виктором давно уже, как корабли, идут параллельными курсами — у него своя семья, растет второй сын Сашенька. А Лида всегда была душевно далека от матери. Это Павле обидно, однако ничего поделать не могла. Вот и Гена стал чужой и непонятный: часто нервничает и грубит. Это уже не тот веселый паренек, который умел так заразительно смеяться, что не могли удержаться от смеха и окружающие, не тот, который мазал Шурке сажей нос, а потом забирался в Шуркину кроватку-качалку и, раскачивая ее коленями, засыпал раньше сестры. Что с ним?
Геннадий, не дождавшись ответа матери, рявкнул в открытое окно:
— Шурка! Иди сюда!
Шурка с готовностью явилась. Встала на пороге вся перемазанная в песке, коленки в ссадинах и пятнах зеленки, вопросительно и открыто посмотрела на брата.
— Это ты сделала? — Геннадий выхватил из кармана расческу с начисто выломанными зубьями.
