Хозяйством теперь занимался Николай Константинович. Он ходил с небольшим ведерком за водой к колонке, выносил мусор. Получив пенсию, в первую очередь шел на почту и телеграфом отправлял Шуре тридцать рублей. Он стал при ходьбе опираться на палочку: хоть и старался держаться молодцевато, но года брали свое.
Николай Константинович, спозаранку сходив за продуктами в магазин, прогуливался вместе с Яриком перед домом до прихода почтальонки. Ярик безошибочно угадывал, несет она письмо от Шуры или нет: начинал юлить всем телом, взвизгивать, и тогда Николай Константинович трусил навстречу почтальонке, забирал письмо и спешил в дом, радостно крича:
— Поля! Письмо от Шурочки! — и тут же распечатывал конверт, хотя письмо, как правило, было адресовано Павле Федоровне, пробегал глазами по крупным угловатым строчкам. Ярик внимательно следил за ним, и если Николай Константинович медлил с громким чтением вестей от его обожаемой хозяйки, начинал нетерпеливо взвизгивать: дескать, я тоже хочу послушать, о чем пишет Шура. Николай Константинович понимал нетерпение пса, но ритуал чтения нарушать не собирался, вручал письмо жене, не спеша раздевался, усаживался поудобнее за стол и командовал:
— Ну, мать, читай, что дочка пишет.
И Павла Федоровна, нацепив очки на нос, садилась за стол и начинала громко читать письмо. Ярик устраивался напротив них, слушал, навострив уши, и беспрестанно молотил хвостом по полу, выражая свою радость. Ярик же всегда сообщал и о том, что Шура приезжает. Неизвестно, как он это узнавал, но накануне приезда девушки усаживался возле дома на тротуаре и внимательно единственным глазом (какой-то негодяй выбил Ярику камнем правый глаз) смотрел в конец улицы, откуда должна была прийти Шура. Ничто не могло отвлечь его с поста до тех пор, пока Шура и впрямь не являлась. Ярик узнавал ее издалека по летучей быстрой походке и мчался навстречу с визгом и лаем, сообщая всей улице, что его любимица вновь приехала домой.
Павла Федоровна зимой редко выходила из квартиры: температурные перепады нежелательны для астмы, от которой она страдала уже несколько лет. Но как-то Николай Константинович заболел, и она отправилась в магазин сама. День выдался теплый, сумрачный от низких снеговых туч, из которых сыпался мелкий мягкий снежок, и Павла Федоровна, закутанная в шаль до самых глаз, семенила по улице, на которой прошла почти вся ее жизнь в Тавде. Магазин стоял по-прежнему в начале улицы неподалеку от дома, где несколько лет она прожила с Максимом, и, как всегда при виде его, на Павлу Федоровну нахлынули воспоминания.
В ее жизни Максим был не единственным мужчиной, но самые теплые воспоминания остались именно о нем, с ним жилось спокойно, потому что Максим во всем был надежным и практичным человеком, хотя, вернись он сейчас неожиданно из неизвестности, она бы не ушла от Смирнова, к которому привязалась всей душой. С Максимом ей было спокойно, с Николаем — интересно.
Павла Федоровна, задумавшись, услышала не сразу, что ее кто-то окликнул.
— Павла Федоровна!
Дружникова оглянулась и увидела, что ее догоняет невысокая неопрятно одетая женщина. Что-то знакомое почудилось в ее лице, однако, женщина была ей неизвестна, потому она ответила:
— Извините, кто вы?
— Павла Федоровна! — женщина обняла ее. — Да я же Рая Дружникова, помните, я училась у вас в Шабалино! Я жила у Дружниковых, у Максима Егоровича…
— Господи… Раечка, ты ли это? — ей сразу вспомнилась маленькая черноглазая девочка, смотревшая восторженно на учительницу, но в этой испитой женщине ничего не было от маленькой Раечки.
— Я, Павла Федоровна, — и глаза ее на миг стали прежними: ласковыми и восторженными.
— Откуда ты, Раечка?
— Ох, Павла Федоровна… — и женщина заплакала, вытирая глаза рукавом обтрепанного пальто.
— Ну, пойдем ко мне, расскажи, где ты, как живешь.
Павла Федоровна в магазине к обычному набору продуктов купила бутылку вина и кое-что из хорошей закуски, чтобы порадовать гостью.
Почти до утра Павла Федоровна и Рая сидели рядышком и говорили, вспоминая прошедшие годы. Павла Федоровна, словно в юность свою вернулась, туда, где начинала учительствовать, где встретила Максима. Николай Константинович после застолья деликатно принялся за чтение газет и журналов: они подписывали до десяти различных периодических изданий. А потом улегся спать, понимая, что и жене, и гостье необходимо поговорить по душам.
— Как жизнь в Шабалино, на Четырнадцатом участке? — поинтересовалась Павла Федоровна, потому что давно уж ничего не знала о семействе Дружниковых. Читала иногда в газете, что Николай Дружников, сын Григория — знатный механизатор в своем колхозе, однажды к Павле Федоровне наведался его брат Борис, переехавший в Тавду. Где-то в городе жила и Александра, жена Михаила.
Рая рассказала, что знала, и выходило, что многие, кого помнила Павла Федоровна, ушли в мир иной, опустела деревня, потому что молодежь разлетелась по городам.
— Ну а Ефросинья как? — спросила Павла.
