«…посудите сами, милая, что может быть печальнее для Творца, чем изо дня в день безнадежно исправлять несовершенную, неудавшуюся тварь? Ничто не помогало: ни награды, ни казни, ни мудрые наставления, ни поучительные чудеса. Не помогло изгнание из Рая, не помог потоп, не помогли и скрижали, все десять заповедей на них и все сто пять Моисеевых законов. Даже самые удавшиеся, самые верные и любимые из людей не могли удержаться от зла, даже их приходилось поправлять или карать. Даже царь Соломон, любимый из любимых и, казалось бы, неглупый человек, — и тот предал из-за бабы, вздумал, как неразумный дикарь, поклоняться идолу… Что и говорить, Он устал и затосковал. Ему бы творить, а Он только и знает, что пытается переделать порядком надоевшее творение… Прихлопнуть бы всех одним махом, уже не оставляя никаких шансов никаким новым Ноям, тем более что известно, кого плодят эти праведные Нои, — да жалко, милая, жалко! И не просто жалко, а успел полюбить. Эта любовь — быть может, единственная, хотя и нечаянная радость Творца, единственная награда и утешение за безуспешный труд… Он решил просто уйти, оставить этот мир и где-нибудь в ином, неведомом хаосе сотворить новый, неведомый космос. Но, уходя, нужно было так напутствовать людей, чтобы они, оставшись без пригляда, не уничтожили друг друга… Смысл напутствия был таков. Я был с вами и помогал лучшим из вас избавляться от врагов и от худших, для чего и дал вам закон, потому что надеялся с вашей же помощью выпестовать из вас человечество, подобное Мне и не порочащее Мой образ. Теперь мы расстаемся, и отныне ваша судьба в ваших собственных руках. Без моего суда и опеки вы сумеете выжить лишь в том случае, если не вздумаете сами судить друг друга, если откажетесь убивать друг друга, если научитесь прощать даже врага… Трудно простить врага — пойдите на крайность: полюбите его… Полюбите друг друга и врага, и вы спасетесь. Забудьте о том, кто из вас избранный, а кто званый, кто свой, кто чужой, кто финн, кто калмык, — станьте единым телом, и вы спасетесь… Стать единым телом, конечно, нелегко, совсем нелегко: вас ведь тьмы и тьмы. Даже любя друг друга, нелегко стать единым телом, ибо, любя ближнего, вы ничего не знаете о дальнем. Поэтому прежде всего полюбите Меня, и это, быть может, вас объединит… Любите Меня, думайте обо Мне и ждите Меня. Мы еще встретимся в Царствии Небесном. До царствия земного Мне больше нет никакого дела… Были, были, милая, серьезные опасения, что люди не услышат напутствия, а как услышат, то не поверят: ни ангелу, если по обыкновению послать к ним ангела, ни пророку — слишком много липовых пророков шаталось в ту пору по городам и дорогам… Вот и пришлось послать людям Сына, позволить распять Его с тем, чтобы последующее Воскресение потрясло и убедило людей… Люди, пусть и не все, услышали, и поверили, и послушались, но не спросили себя, отчего это Тот, что велел платить смертью за смерть, теперь вдруг велит ни с того ни с сего любить врага и никого не судить. Они не привыкли задавать Ему лишние вопросы. Они не поняли, что Он их оставил, а значит, не поняли и всей важности Его напутствия. Они вообще решили, что это не напутствие, а Новый Завет, то есть новый договор вместо старого, новые условия прежней сделки… Думая, что Он, как и прежде, пребывает с ними, они позволяли и позволяют себе любой произвол и любое зло в наивной надежде, что Он, по обыкновению, хоть и накажет, а все простит и все уладит. Если, конечно, помолиться ему. Если покаяться. Если жечь воск, целовать руки попам и отсылать излишки барахла в монастырские ризницы… А Он, милая, ничего не уладит. Он не слышит покаяний и молитв. Он ушел… Лишь недавно, в конце прошлого века, люди вдруг поежились, ощутив Его отсутствие. И немедленно завопили: „Он умер!“… Все мы, милая, таковы. Мы упоенно влюблены в себя, мы и представить себе не можем, что нас, хороших, можно оставить иначе как умерев… К слову сказать, жена моя, Аликберова, убеждена, что я умер, хотя и звонит мне по два раза на неделе: „Ты, — говорит, — для меня умер, но на развод не надейся“…»
«Погодите вы с женой, опять вы несете свою околесицу! — Женский голос звучит неожиданно громко, как вороний нечаянный вскрик. — Вы мне вот что скажите, в продолжение вашего бреда и в порядке бреда: если Он ушел, то где Он, по-вашему, теперь?»
«Не знаю, милая, можно лишь гадать… Со дня его ухода прошло каких-то неполных две тысячи лет… Думаю, Он все еще идет, Он, быть может, в самом начале дороги: бредет по Млечному Пути в поисках подходящей звезды или галактики, в мечтах об иной, неизвестной ему самому, чистой и спокойной вселенной…»
Мальчик вновь закрывает глаза, оборачивается и видит у себя за спиной, в бездонной тьме, в верховьях сухого белого потока, одинокую голубую искру, мерцающую в такт биению жилки на озябшем левом виске.
— Ешь, ешь; думаешь, не будешь есть — это тебе поможет? — тихо увещевает Снеткова воспитательница Ольга Павловна. — И побыстрее ешь, нам нужно найти его до темноты, иначе…
— Что иначе?
