Стук ложек глух и тороплив. Столовая быстро пустеет. Выходя, дети прячут глаза, как если бы были в чем-то виноваты…
— Иначе не обрадуешься. Придется поднимать округу, вызывать водолазов, просить этого Деева прислать наряд с собакой… Поэтому не расслабляйся и давай ешь.
— Я не понимаю, — Снетков нервно покусывает костяшки пальцев. — Я не понимаю, на каком основании вы заставляете меня есть эту гадость… И хватит вам, Ольга Павловна. Не советую вам меня пугать.
— Я тебя не пугаю. И себя не пугаю, — обижается Ольга Павловна. — Я, например, абсолютно спокойна… Ну подумаешь, не оказалось его в деревне. Ну велика беда, нет его на берегу… В деревне не спрячешься, на берегу не спрячешься, да и какой ему интерес в деревне?.. Он давно сел в автобус, добрался до города, поглазел, пошлялся, и потом его кто-нибудь пригрел. Ты вот с ума сходишь, моришь себя голодом, а он сидит себе на теплой кухне, ест кулебяки и врет о нас разные мерзости — чтобы его пожалели и не выдали милиции… Потом выспится на перине, утром явится к нам, посмотрит на меня ясными глазками и скажет: я не виноват, Ольга Павловна, меня бес, то есть главный врач попутал…
— Кто его пригрел?! Назовите мне: кто?
— Какие-нибудь люди, — пожимает плечами Ольга Павловна.
— Ах, люди… — Снетков опрокидывает на пол миску с нетронутой кашей, встает из-за стола, выбегает на двор и, дождавшись Ольги Павловны, кричит ей, тыча в лицо согнутым в крюк указательным пальцем: — Какие люди?! Людям нет до него никакого дела!.. И какие кулебяки? Где вы видели кулебяки? Они ему не то что кулебяки — стакан воды не подадут! Им не до этого! У них своя, людская жизнь: врут, блудят, завидуют, воруют, стреляют, рвут пасти друг другу, грызут глотки и все жалуются, жалуются, жалуются, жалуются! Да я бы их всех… я бы всю Россию лишил родительских прав!
Ольга Павловна смеется тихо, но взахлеб — забыв прикрыть ладошкой беззубый рот:
— Хорош!.. Хорош, нечего сказать… Слушай, откуда ты все это знаешь? И что ты можешь знать? Женить, женить тебя надо, а то уморил… Вот только кто за тебя, облезлого, пойдет? — Она вдруг устает, приказывает: — Прекрати истерику и ступай домой. Я разберусь без тебя, — и, оставив Снеткова в одиночестве, идет к детям, хлопотливо скликает их, собирает вокруг себя.
— Я вспомнил! — растерянно спохватывается Снетков. — Послушайте меня, я вспомнил! Я обещал ему, что Виноградов подудит ему в свой горн, позовет его каким-нибудь сигналом… — Он понуро бредет к воротам и, прежде чем спуститься с горы, слышит за своей спиной деловитый и жесткий голос Ольги Павловны: «Где Виноградов? Виноградова немедленно ко мне!.. Что значит „нет“? Что значит „ищет“? Где ищет?.. Найдите его, хватит ему искать, приведите мне Виноградова!»
Не глядя на деревья бора, знакомые ему, до одного, не хуже, чем запястья собственных рук, глядя лишь под ноги, он идет по осеннему пепельному мху, а затем и по мокрому берегу мимо брошенных, догнивающих лодок, похожих на обглоданные птичьи грудки, мимо заборов и огородов деревни к самой дальней ее избе, где когда-то снял угол да так и остался, словно в наказание, в этом углу на всю жизнь. Грузная старуха в пестром тугом платке, всплескивая руками, гонит прочь от крыльца тонконогого пса с лисьим хвостом, с обрывком бельевой веревки на бородатой шее: «Пш, пш, шайтан!» — и, увидев Снеткова, сварливо и весело говорит ему:
— Видишь, наглый какой!.. Суп давала, кость давала, хватит ему — нет, не уходит, собака… А ты зачем грустный такой? Грустить не будем, ужинать будем. В городе была, на базаре была, мясо купила, будем азу есть.
Не отвечая и не разуваясь, Снетков проходит к себе, закрывает дверь на задвижку, достает из тумбочки банку с неразбавленным спиртом, мензурку и, со стоном вздохнув, выпивает… Садится на продавленную кровать, долго сидит, покачиваясь, тревожа ржавые хнычущие пружины. Спирт и слезы разъедают горло, туманят голову. Снетков жалобно всхлипывает, сморкается и, блаженно шевеля губами, заклинает: «Пусть все и всегда будет не по мне, не так, как я хочу, пусть со мной случится любая гадость, любое издевательство, пусть меня гонят, плюют, гогочут, пусть придут и топчут сапогами, — но только, Смирнов, вернись!».
